Внутренние ландшафты

Елизавета Гарина
Елизавета Гарина окончила физико-технический факультет Балтийского федерального университета им. Иммануила Канта. Публикации в журналах «Артикуляция», «Кольцо А», «Ямма». Живет в Калининграде.

*
Река течет, движется вглубь, продвигается шаг за шагом, завоевывает континент. Море – идет из глубины. Его вода стремится к земле; шепотом говорит, что спешит именно к тебе.
Море – как память, – прошлое, которого не найти в настоящем, как родные, близкие люди, бывшие когда-то ими; твой тыл вне дома и города…
Город. Утром едет на тебя, вечером обратно. Его ритм схож с дыханием моря.
Caruso.
Глаза закрыть и видеть.
Море затопляет все.

*
И снова море. Хорошо, что его здесь в переизбытке. И этот его избыток относится не только к морю как воде, ЧАСТИ Мирового океана, той ВОДЕ, отмеченной на карте как Российская, то есть категории качественной – но и количественной: море здесь бедности, печали, ежедневных огорчений, громких и тихих провалов, мелких и крупных неудач, вины и скорби… Болотистое место, топкое. И своей эманацией ложится на всех.

И закаляет.
И учит.

Кого-то. (На Ильин день.) Спасает.

*
Прихожу и сразу раздеваюсь.
Стаскиваю с себя гидравлический костюм, надетый утром для погружения в мир за дверью. Он смотрит из коридора – и как только показывается оголенность, отводит взгляд. Иногда – уходит.
В такие минуты мне кажется, что он не тот, кем кажется.
Или что меня нет. В сущности, это одно и то же. Половинность. Деления на нуль.

И смотрит так. Как все.

*
Четыре дня молчания.
Ни слова. Ни с кем. Ни с собой.
Выворачивание наизнанку без снятия с тела.
В детстве лень было расстегнуть верхние пуговки, и я стаскивала ее так, не расстегивая. Голова застревала в горловине – узко, чтобы голова прошла, – но и вернуться, т.е. снова надеть на себя, невозможно. И тогда я ходила по комнате в ней, застряв с головой. В полной уверенности, что она зеркально отображает мое тулово (до пояса), что она как бы одета на прозрачную меня живущую надо мной вверх тормашками. Только головой одной что она, что я – сопричастны. А потом она нависла на лицо, будто волосы совсем не моего, белого цвета.

А потом она распластанной лежала на полу. Ветреницы белой цвет.

Цвет поля победителей.

*
Было и хуже – когда в своем дворе ничего не можешь вспомнить: ни дороги напротив дома, ни сам дом, ни окна. Но тогда я думала о другом: как же те – кто в том доме остался. Был же кто-то?
«Мам, ты опять?» – откуда это?

Белый лист. Белое пятно. Разорванный словарь.

Окулист сказал, что все из-за работы: 12 часов перед монитором – слишком много. Он не знал, конечно, что человеку, который столько работает, и не нужно видеть. Но я не ответила. Наверно, потому что словарь, открытый им на порванной странице, напомнил о местности, в которой нельзя себя узнать.

*
Казалось – хуже. Только казалось. Было – гораздо. Я прижала ему пальцы дверью в подвал. Не специально: не успела свериться с моралью. Просто закрыла дверь на его руку. Когда открыла, он рявкнул: «Дура», – и добавил: «Чтоб ты сдохла!»
Я поверила. Бежала за ним, выкрикивая, как оказать себе первую помощь. Не потому что боялась, что сбудется, надеялась, что все-таки хороший человек.

Разбухаю и краснею, как его рука. Тридцать лет прошло, а он так и смотрит ненавидящими глазами.

Видимо, я, на самом деле, не хочу взрослеть.

*
Снова ночница бьется в окно. Мое окно. Многократно. Мое, т.е. продолжение меня. Моей тревожности.
Причиняет ей не неудобства. Боль. Хитиновую.
Кто-то продлевает себя до меня, экспансирует мое тело. Ночницы. Их куколки, дни. И я кричу:
– Живодеры! Живодеры! –
Детским ртом не своего голоса.

*
Открылась дверь – вырос туман. За окном – по другую его сторону – вспыхнула лампочка. Все в комнате было спокойно. Никто не ходил, не выходил. Кроме двери. Она – подергиваясь – скрипела – открывалась.
На угле в тридцать градусов остановилась. Лампочка, пятнадцать минут потухшая, то ли от ее скрипа, только еще по каким обстоятельствам зажглась снова.
Горела, помигивая, норовя уйти в небытие, т.е. за дверь – чтобы на этот раз уже без воскрешений. Но пока она трепыхалась, точь-в-точь, как два дня назад в ее свете ночница, в оконном стекле горел ее двойник.

Я думала: могу ли я быть тем, кто заставил дверь открыться?
Очевидно – могу: у тумана нет формы, а значит, и сюжета.

Но лампочка утверждала другое.

*
Египетские мозоли. Всюду.
Но речь не о библейских историях.
История в языке. Язык – в море.
Море – красное. С высокой соленостью. Где души не тонут. И грехи. Не высыхают.
Костями лежат под каждым кустом. Каннибализм Вышнего мира.
Непроросшие семена.
В некоторых европейских языках слово «море» и слово «мама» имеют один корень.

«Mar, mar» – издаешь, когда страшно.
И сейчас.

Предыдущие номера
2005
2
2006
2 1
2007
4 3 2 1
2008
4 3 2 1
2009
4 3 2 1
2010
3 2 1
2011
3 2 1
2012
4 3 2 1
2013
4 3 2 1
2014
2 1
2015
4 3 2 1
2016
4 3 2 1
2017
4 3 2 1
2018
4 3 2 1
2019
4 3 2 1
2020
4 3 2 1
2021
4 3 2 1
2022
4 3 2 1
2023
4 3 2 1
Предыдущие номера