С замиранием сердца

О книге Владимира Гандельсмана «Видение»

Эмиль Сокольский
Эмиль Сокольский родился в 1964 году в Ростове-на-Дону. Критик, литературовед. Член редколлегии журнала «Ковчег» (Ростов-на-Дону), дважды лауреат премии этого журнала. Публикации в журналах «Аврора», «Дон», «Дети Ра» и др. Живет в Ростове-на-Дону.

Книга «Видение»[1] (здесь возможно ударение и на первом, и на втором слоге) с первых страниц воспринимается как яркий, отчетливый сон, где все пребывает в странно замедленном движении, в радостно-беспокойных предчувствиях, в абсолютном беззвучии. Это проникновение в прошлое – мучительно близкое, неизбывно-волнующее, щемяще-призрачное.

Мистическая, почти болезненная отчетливость картин, которые проходят перед поэтом, не дает права сентиментально назвать его стихи «воспоминаниями» – перебиранием деталей, перелистыванием лет, задумчивыми стоп-кадрами. Скорее, они – с «сердца замиранием» впущенное в себя, обостренно воспринимаемое дыхание прошлого, где многое кажется до предела значительным, почти до слез родным, и слезы сдерживаются только потому, что автор неизменно лаконичен, укладывая свою мысль строго в восемь строк. Благодаря его умению вовремя поставить беспощадную точку, не позволяя растекаться мысли, каждая миниатюра словно остается наедине с самой собой, со всех сторон окутанная чуткой тишиной, обостряющей интимность, тревожную грусть, трепетную сокровенность «видений».

«Холоден пейзаж и нем, / коченеет поле, залитое / фиолетовым сияньем», «Опрокинута повозка / звезд многоугольная», мальчик видит лунное поле «с дальним следом санным», «витрину кукольную, между штор полоску», и начинаются таинственные приключения:

Дальше, мимо гаражей –
с одного из них я спрыгиваю
и тону в сугробе, – рыжий
пёсий след под ивою.
Ночь всё ярче и свежей,
гранями поскрипывая,
озаряет дивную
стынь под звездной крышей.

Мир, открываемый, переоткрываемый в его фантастической красоте, разворачивается в многоцветной речи, в энергичной перекличке гласных-согласных. Слова аукаются, с удивлением узнают общее между собой, родственность свою, дразнят друг друга звуковой и глубинно-смысловой схожестью, знакомятся друг с другом – ибо никогда ранее не мыслили о встрече, об органичном и, как теперь видно, необходимом, неизбежном соседстве.

Гандельсман – пример неисчерпаемости возможностей рифмованного стиха. Восьмистишия выстроены оригинально: первые четыре строки зачастую связаны между собой сложной, едва ли не скрытой рифмовкой – и потом уже явно (и смело) рифмуются с последующими четырьмя строками. Отсюда – стесняющая дыхание мелодия, каждую ноту которой будто слышишь в первый и последний раз в жизни. Легкое интонационное «подпрыгивание» строк все же не создает ощущения прерывистости стиховой речи; покачиваясь, то и дело кренясь, конструкция стихотворения всегда остается прочной; каждая строка выразительна по тембру и наполнена художественным смыслом. Характерно, что в последней строке почти каждого восьмистишия – ритмический сбой: сказано то важное, без чего ни одно восьмистишие поэмки, кажется, попросту не могло бы существовать:

Вот она передо мной,
дотянуться можно, – маленькая
девочка стоит на темной
горке за мельканьями
снега. Как тебе одной,
с сердца замираниями,
с далями бескрайними
здесь, в ночи огромной?

Снежное ночное безмолвие сменяется «шкатулкой лаковой мая», «воробьиным лепетом», «небом многоликим»; в стихи врывается радость – но радость печальная, с болью от невозможности чувствовать жизнь сегодня с прежней, первоначальной, неудержимой силой, с грустью о милой сердцу девочке («Аня», – проговаривается автор, – возможно, первая любовь). Оттого свет бесконечно дорогого и любимого – почти ослепляет:

Вот Аптекарского тишь.
Разве в детской этой бедственности
немоты меня приметишь?
Нет меня на местности.
Нет. Но чем верней молчишь
в той насквозь естественности,
в неосуществимости
слов, тем ярче светишь.

Вторая часть книги – взгляд ребенка взрослеющего: безоглядная праздничность «утекает» в будничное, повседневное. «Детское дионисийство / поручает действие / трагической маске»; возникает «праздничный отец вдали / в кухне, быстро приближающейся», позже – плачущий, «в коридорной нише высвеченный»; появляется и мать, смеющаяся в зеркале («Чтобы в фокус всё собрать – / рюмки равнобедренные, / в них вино багряное, / – надо жизнь потратить», – так заканчивается миниатюра; и сколько горечи в этом признании: тяжелит бремя памяти, тяжел сон в своей «полудосягаемости» невозвратного прошлого).

Дионисийство, трагическая маска не могли попасть в поэму случайно. «Видение» воплощает собой суть греческой трагедии, в которой не воспеваются бестрепетная готовность встретить несчастье, стойкая надежда на его преодоление. Здесь, пользуясь выражением Николая Михайловича Бахтина, «безнадежность, утвержденная вольно», предельный тип христианского сознания, когда, утверждая Бога, отрицаешь себя – перед «целостным видением своей обреченности». В этом смысле ударение в названии поэмы падает на первый слог.

Мать усталая сидит
у окна, неузнаваемая,
смотрит, но меня не видит,
тем же сном изваяна.
Совесть ли, вина саднит,
не сбылось ли чаемое, –
не раскроешь тайное,
ничего не выйдет.

В третьей части – скорбь о потере друга (подразумевается ушедший из жизни несколько лет назад поэт Лев Дановский), которого старается обрести автор, вновь и вновь вступая с ним во внутренний диалог; хмельная прогулка по Ленинграду-Петербургу, эмоциональная усталость, «страсть – / словно в ватных лапах обморока» – и лихое стремление стряхнуть давящее чувство ностальгии по прожитой жизни, преодолеть фатальное бессилие поэтического слова перед невыразимым: «Под рукою пунш и ром, / мы и званые, и избранные. / Не мудри, оставим мудрым / истины их пряные»… Поэт обращается к ангелу: он просит его зажечь свечу там, «где нет ни вычурности, / ни презренной юркости / мысли: “Что-то значу”»; другими словами, напоминает нам, что ангела Господь посылает к тому, кто не одержим собой и своей значимостью (повсеместное человеческое заболевание).

«Видение» – не самая ли грустная, не самая ли «соразмерная сердцу» книга Владимира Гандельсмана? Наверное, трудно после нее писать дальше. А ведь тема воскрешения Петербурга, детства, родителей уже проходила во многих прошлых стихотворениях поэта… И все же мне кажется, что не было еще у Гандельсмана столь одинокой мелодии, столь глубокой печали, столь напряженной тишины.

Мимо лодочной пустой
станции, ангара мертвенного, –
согреваясь речью устной
в городе неверного
света, черной мостовой,
сада многоветвенного,
сердцу соразмерного, –
по тропинке узкой.

Жаль выхватывать отдельные фрагменты из «Видений»: словно бы нарушаешь их цельность, бесцеремонно вторгаешься в святая святых автора. И вместе с тем – трудно удержаться от цитирования. Однако если свести его к минимуму, что же остается – одни лишь впечатления о книге? Но когда я к ней обращаюсь – время от времени сталкиваюсь с той самой невозможностью их выразить. И тогда звучит голос поэта, согревающий своей «речью устной», – пусть и всего несколько строк. Ведь в каждой строке – чудо. А «каждое стихотворение – это новая попытка сказать в с ё, наконец-то с к а з а т ь. Все прежние попытки не удались». Эти слова Владимира Гандельсмана, своей книгой в очередной раз сказавшего – в с ё, наконец-то в с ё.

Что будет дальше?..


[1] Владимир Гандельсман. Видение. СПб.: Пушкинский фонд, 2012. – 45 с.

Предыдущие номера
2010
3 2
2011
3 2 1
2012
4 3 2 1
2013
4 3 2 1
2014
2 1
2015
4 3 2 1
2016
4 3 2 1
2017
4 3 2 1
2018
4 3 2 1
2019
4 3 2 1
2020
4 3 2 1
2021
4 3 2 1
Предыдущие номера