Завершение исхода

* * *
Я ехал ночью на арбе –
по новой книге, и порою
минуты жалости к себе
испытывая, как к герою.

А сам герой дремал в пути,
похожий на больную птицу,
и лошадь фыркала в степи,
переступив через страницу.

Где шрифт для молодых очей
и звезды меньше нонпарели,
здесь пахло кровью от свечей,
что, вместе с храмами, сгорели.

Мы проезжали вдоль руин,
касаясь линии сюжета,
средь противопехотных мин,
по краю без конца и света.

Герой сидел ко мне спиной,
арба скрипела слово в слово,
читай: он вез меня домой,
я чувствовал себя хреново.

Не потому, что был без ног
и в мясорубке чуть не сгинул,
а потому, что светлый бог –
меня, солдата, не покинул.

И вот, закончилась война,
и мир находится на сдвиге,
а дома ждет меня жена –
беременна, согласно книге.

Скрипит библейская арба,
и небеса обиты жестью,
и непорочная судьба
стучится в дом с благою вестью.

И видится счастливый миг
для собирания народа,
и это будет книга книг
и завершение исхода.

САМОКАТ

Ты увидишь закат уходящего дня:
декаданс, что на краски богат,
и за то, что ты все-таки любишь меня –
я тебе подарю самокат.

Ты наденешь на голое тело опять –
тот прозрачный насквозь дождевик:
и твою наготу у тебя не отнять,
я – пытался, а дождик – привык.

Самокат – я достану его из воды,
из степного огня своего,
мы поедем в кино сквозь ночные сады,
но вначале – зарядим его.

Мы поедем вдвоем, невзирая на тьму,
ты – нацеливай руль на звезду,
ну а я – пассажир, я тебя – обниму
и в твое вдохновенье войду.

И вот так: через время, пространство и смерть,
мы проложим чудесный маршрут,
и никто, кроме нас не способен посметь –
выкрасть вечность на пару минут.

И внутри этой пары минут – замереть
на ходу, как внутри янтаря,
а вокруг – небеса продолжают гореть –
на своем языке говоря.

Вот и снег подошел, собираясь упасть,
и от зависти вдруг побелел,
и у нынешней власти – пиковая масть,
а у будущей – сердце для стрел.

Мы с тобою – одни, воскрешенные вновь,
и все ближе звезда впереди,
это – наш самокат, это наша – любовь,
и ребенок прижался к груди.

* * *
Подари мне светлый локон –
с головы своей печать,
и открой алмазный кокон,
где ничем меня не взять.

Чтоб я в коконе упругом –
погрузился в снежный дым,
вместе с новым старым другом –
светлым локоном твоим.

Закипает время в тигле,
и наверх всплывает грязь,
раньше – волосы не стригли,
чтоб не потерялась связь.

С нашей православной верой,
сердцевиной высших сил,
с чистым небом, с ноосферой,
с тем, кого я так любил.

* * *
Дело было в декабре или в апреле:
джона леннона убили на дуэли
за наталью гончарову йоко оно,
но вначале было слово поименно.

И его похоронили в мавзолее:
время оно становилось только злее,
и арина родионовна у нади,
у надежды константиновны – в помаде.

Наступало время раз и два развалин
и от рака легких умер ринго сталин –
оторвалась от маккартни пуповина,
то ли флора, то ли флор герцеговина.

Все, что вы сегодня прочитали выше, –
это хаос, это пропасть, это ниже,
там, где радуга становится мишенью
к семицветному, увы, кровосмешенью.

Так хитро и так печально для народа –
по-булгаковски тасуется колода,
так в народ и в наши души въелись гады,
что архангелы обманываться рады.

Если я для вас, спасенных, что-то значу:
позабудьте обо мне на всю удачу,
бог смеется надо мной, а я не плачу,
я не плачу, я не плачу, я не плачу.

* * *
Где ласточки висят втроем
и вялятся таранки:
давайте с ними воспоем –
сирень в литровой банке.

На подоконнике, в пустой
столовой без буфета,
как много было в банке той
задолго до букета?

К примеру, если брать отцов
от альфы и омеги,
в ней обитали огурцов
библейские ковчеги.

Затем варенье из айвы:
вкуснее нет варенья,
оно закончилось, увы,
в эпоху вырожденья.

Был чистый спирт в обмен на мед,
под крышкой из капрона,
пришел, нет, прибежал черед
вина и самогона.

Покашливая, жизнь текла,
сквозь капельницу в «дурке»,
чтоб после, в храме из стекла –
хранить свои окурки.

Сутулясь, выбритый под ноль,
садился век устало
на корточки; жалея соль,
хранили в банке сало.

Воскреснем и не будем врать,
пусть смерть воротит рыло:
пора, пора, мой друг, собрать,
что в этой банке было.

Вот-вот окончится весна:
гудят пчела и овод,
а где сирень – она важна,
она – чудесный повод.

Чтоб жить и праздновать три дня
свободному народу,
но все, что пьется без меня –
бог превращает в воду.

* * *
Пустота, убери свой локоть
и верни золотую рыбку:
постоянно хочется плакать –
так, что трудно сдержать улыбку.

Между слов, оставаясь с носом
и покашливая ковидно:
пустота – это ноль с вопросом
плюс вообще ничего не видно.

И когда ты разводишь руки –
из тебя выпадает слово,
словно маленький ключ от муки
до объятия башлачева.

Пустота может быть связною
между теми, кого ты ценишь,
но безмолвием с тишиною
ты никак ее не заменишь.

Не пустыни скупое зренье:
то змея промелькнет, то птица –
а ничто, как стихотворенье,
в коем – не за что зацепиться.

Там, где я от любви немею,
разбавляя живой водою:
всю мою пустоту с твоею,
прости господи, пустотою.

* * *
Тишина на обед состоит из повторов,
если нужен кому-то повтор,
это страх дребезжанья столовых приборов:
алюминий, стекло и фарфор.

Слышно, как за углом придушили иуду,
нынче – переизбыток иуд,
но такое, мой милый, бывает повсюду:
беспредел с переменою блюд.

Да, везде и повсюду врагов убивают,
а затем, убивают друзей:
то ли в морге победу свою обмывают,
то ли мумию вносят в музей.

В рыбный день, за ухою, в беседках судачат,
как роскошно поют соловьи,
и повсюду, под красною скатертью прячут –
черно-белые руки свои.

И везде санаторий – чуть-чуть лепрозорий,
где смешались лекарство и яд,
где в столовой заварен бесплатный цикорий,
и цыганочка с выходом в сад.

Этот мир бесконечных дверей в общепите
и подвалов, где сырость и мгла,
здесь я жизни своей предложил: проходите, –
и она, без оглядки, прошла.

БЕГЛЕЦ

О, флоренция, в нашем веке
о тебе размышлять в фейсбуке,
оказавшись на понте-веккьо,
между двух берегов разлуки.

Где свобода мочой воняет
независимо от прогресса,
это бес меня изгоняет,
или родина в роли беса.

Изгоняет меня повсюду,
где я только пристрою спину,
заключает меня в посуду,
воплощает в стекло и глину.

Я иду к электронным кассам,
надо мною господь вещает,
я вмещаю ее с запасом,
а она меня не вмещает.

Здравствуй, родина, в бога душу,
с червоточиной в горизонте,
и торчит мой язык наружу,
вспоминая о веккьо-понте.

* * *
Кустарная в колючках проза,
цветущая со всеми врозь,
как в реквиеме – лакримоза,
как часть звучания насквозь.

Ее не учат в средней школе:
среди планшетов и бумаг,
ее ничем ни срезать боле,
а только – вычеркнуть в овраг.

Да кто сейчас читает пэров
и сэров позапрошлый век,
в дизайне новых интерьеров –
нет места для библиотек.

И лишь поэзия не пашет,
не добывает соль с рудой,
а, сняв штаны, на сцене машет
своей бесстыдной ерундой.

Она, что муха на мольберте,
в акрил впечатана до дна,
а проза жизни или смерти –
написана и прочтена.

ИТАЛЬЯНСКОЕ

Птичка сдохла, скажи охране –
пусть не ищут меня на фронте:
я вернулся в свой дом в тоскане,
а закончу свой путь в пьемонте.

Пусть сбегает сатира в юмор –
гобеленами ей дорога,
потому, что для всех – я умер:
для войны, для стихов, для бога.

Над садами спадает пена
из цветов и ночного снега,
и весенний, как вальс шопена,
мир готовится для побега.

Вечер чиркает длинной спичкой –
сочиняя огонь в камине,
можно чай размешать кавычкой
и бутылку открыть отныне.

Разминирован берег моря
от медуз, не готовых к бою,
но осколок людского горя –
я под сердцем унес с собою.

И когда меня обнимает
старый друг, не кривя душою, –
из моей груди выпирает
что-то страшное и большое.