В тисках неведомого часа

* * *
Начинается: «жили да были» –
Деревянная сказка, вранье.
Начинается: жили да выли
Про дремучее время свое.
Вот и мы теперь тут поживаем,
Волочась костяною ногой,
И самих себя воображаем
Персонажами сказки родной.

* * *
Вернуться. Топтаться в прихожей,
Вчерашний начать разговор.
И речью уже не похожей –
На братьев моих и сестер –

Не надо, не плачьте, я дома –
Смотрю, узнавая живых,
Но лица пусты, незнакомы,
И сердцу не больно от них.

* * *
Не знай ни радости, ни горя,
а знай смотри себе кино –
изображаемого моря
воображаемое дно.

Вон в окровавленной шинели
явился снова ужас дней
виденья Иова страшнее,
виденья Арджуны жирней.

Живя у хаоса в парадной,
прелестных баловать внучат,
пока так зло и безотрадно
с экрана новости звучат.

Взирать как можно отрешенней
на игры нашего царя:
в ином каком-нибудь эоне,
вестимо, все это не зря.

Смотри на пушечное мясо
глазами крошечных детей
в тисках неведомого часа
известной участи своей.

* * *
Как будто всех сюда свистали,
хоть из дому не выходи:
бредут рассеянные стаи
охотников на Гауди.

Но среди ярких и безликих,
как модернистское яйцо,
вдруг сквозь безумие окликнет
иное девичье лицо.

В кольце гогочущих подружек
глядит куда-то в никуда
так тонко, нежно и недужно,
как только в лучшие года.

Цветные тени на планшете
в живую жизнь перенести –
подруг, родителей и эти
достоприме-печальности,

Но нет: на плоскости экрана
лишь отражения теней,
И удивляешься, как рано
здесь показали правду ей.

* * *
Если б только на десять минут
Мы смогли отложить попечение
О земном, как святые поют,
Мы бы вышли к иному сечению
Наших буден, в которых темно
Прижимаются лица к событиям,
И занятие жизнью равно
Равнодушно-бесстыжим соитиям.

ХРИСТУ РАСПЯТОМУ
(испанский анонимный сонет XVI века)

Люблю Тебя не потому, что надо,
когда умру, мне небеса увидеть.
Не потому боюсь Тебя обидеть,
что мне за то грозят все муки ада.

Ты сам, мой Бог, моей любви награда.
Когда Тебя я вижу в рабском виде –
вся в язвах плоть и крест в кровавых нитях,
мне смерть Твоя – горчайшая утрата.

Вот что в конце концов меня сражает:
Твоя любовь. И вот в чем Твоя сила.
Я ада не боюсь, не жажду рая,

верней, боюсь и да, спасенья чаю,
но как бы ни были мне чаяния милы,
я б и без них всегда Тебя любила.

* * *
Вымучив послушную улыбку,
Здесь, в иных подробностях, учу
Быт, обожествляющий ошибку.
Я сама не слышу, как молчу.

Ветви перевившихся растений,
Сумеречный свет на рубеже
Сновиденья – в разговоре с теми,
Кто меня не слушает уже.

* * *
                                                 А.Г.

В чистой простоте евроремонта –
Белого больничного листа,
Тишина уныло и дремотно
В капельницах света разлита.

Если и не госпиталь, то «боинг»,
Под крылом – обрывки небылиц:
Те ковры на стершихся обоях,
Плавники тех шатких половиц.

Третьим поколением затрепан,
Как роман Доде или Золя,
Воздух тот, где непрерывный ропот –
Рокот холодильника «Заря».

* * *
Здесь я. Вернулась. На несколько дней.
Вот и автобус такой же, и номер
Тот же. Зима глинозема черней:
Снег в одночасье родился и помер.
Сходит и жизнь, истомясь на путях
Вечно бессмысленного переезда,
Точно стыдится себя в новостях
Памяти – и уступает ей место.