* * *
мне никуда от этого не деться,
в какой бы точке мира ни был дом,
я выросла из собственного детства,
но все-таки чуть-чуть осталась в нем,

там, где в подъезде сталинского дома,
вдыхала первой папиросы дым,
где гордо шла на сбор металлолома,
не мучаясь вопросом: «чей же крым?»

и было все у всех почти похоже:
зимою – снег, а по весне – трава,
но все-таки не каждый вышел рожей,
что подтверждала пятая графа.

все говорили на могучем русском,
крутился под иголочкой винил,
и лишь в одной прослойке очень узкой
был тот, кто не по-русски говорил,

из ситцевых обносок вырастая
и обжигаясь маминым борщом,
я слышала, как взрослые «лехаим»
кричали за ноябрьским столом,

я поняла уже гораздо позже
значение нерусских этих слов,
про то, что: не по паспорту – по роже,
и про лехаим, и про мазлтов.

про от детей секретный шепот-идиш,
про над печами сладко-едкий дым,
про тех, кто не дожил, и тех, кто выжил,
про рим, про крым, про иерусалим,

мне никуда от этого не деться:
дух беломорный, комариный зуд,
и пятая графа, и шепот детства
за мною снова по пятам идут.

* * *
снова ночью буду я выть волчицей,
а потом молчать из последних сил,
я прошу тебя: только не надо сниться
мне таким, который меня любил,

все пройдет, беду растворив в ладонях,
ты родишься заново, как в кино,
как же мне объяснить тебе, чтобы ты понял
то, что мне самой понять не дано?

я не знаю, какой обойти дорогой
этот страх, этой ночи зловещей пасть,
буду снова просить за тебя у бога,
чтоб тебе он не дал без меня пропасть.