Сильнее рассудка

Известно, что в странах, которым угрожает землетрясение, не строят высоких домов, потому что это опасно. Толчок, произошедший в глубине земли, покушается на главное: на сохранность человеческого жилья и, стало быть, уклада самой жизни.

Роман Галины Климовой «Сирота на морозе»^[1] сознательно не претендует на огромность замысла и, тем более, на какую бы то ни было рассчитанную декоративность. Мерой этой прозы становится человек, а не социальные потрясения, и неброское существование человека оказывается важнее любых исторических судорог. Любой единичный очаг имеет ценность золотого запаса, размеры которого неизвестны до поры до времени. Появление романа Климовой сейчас, в наше разъяренное и клокочущее время, было воспринято мною как добрый знак, как залог того, что литература по-прежнему распоряжается душевным теплом и стремится к нему, как самое малое растение на земле стремится к солнцу.

Вот цитата из романа, которая подтверждает сказанное: «Но какой тут сон? Волчье завывание ветров, собачий лай, скулеж, кошачьи свары и колотье сердца в горле. Кто там? Грабители, убийцы, призраки, “белые перчатки” – сначала в четыре руки по клавиатуре, потом сдавят шею и свернут. А если не “белые перчатки”, то “красные глаза”, которые проходят сквозь стекла и крадут детей…. От страха начиналась трясучка. Защитой было застиранное байковое одеяльце. Гелька занавешивала окно, отгораживаясь от вселенского зла, и включала радио. Там в это время начиналось волшебство, которое называлось “Театр у микрофона”. Как приятель или родственник, театр приходил к ней домой, и начиналась другая жизнь».

Пластическая убедительность «Сироты на морозе» держит на своих плечах все содержание романа, выстроенного с определенной долей произвольности и свободно переходящего от одного героя к другому, от одной судьбы к другой.

Галина Климова – писатель не женский, в этом тексте есть твердость и упругая суровость драмы, но женское любопытство, но этот взгляд из-под надвинутого на брови платка порою блестит так прозрачно, так ярко. Детали ее выдают.

«С особым пристрастием, но с другим пафосом рассказывала она о самоцветах. Сколько мифов и преданий!.. Утверждала, что нефрит, который в Китае дороже денег, сильное успокоительное средство. Многие камни, меняя цвет и блеск, становясь тусклыми, темными, беспричинно запотевая, могут предупреждать о болезнях и даже предсказывать смерть. Лазурит, малахит, яшма, аквамарин, гранат, бирюза, сердолик…»

Внезапное появление  Софьи Сергеевны,  любовно перебирающей камни, сортирующей их по цвету, смягчает события и придает роману особую красоту. Я бы сказала: акмеистическую.

Большинство читателей, как это принято, отыскивают в любом произведении искусства мироощущение художника, но с прозой Галины Климовой они могут обмануться, поскольку ее утонченная неброскость временами скрывает тот напряженный поток духовности, который рассчитан на моментальную передачу от пишущего читающему.

«Жизнь – совершенно необъяснимое, запредельное чудо, оно даровано каждому. И после земной жизни чудо не заканчивается. В этом и тайна, и какой-то неведомый смысл. Или замысел… Жизнь непостижима. И человек тоже. <…> Верь мне! <…> Ведь человек не только физическое тело с биохимическим производством, но и тайна…»

Сознание своей правоты – правоты своей интуиции, своей души, которая различает добро и зло, – ведет роман «Сирота на морозе» от первого слова к последнему, не замирая, не останавливаясь. Поэтому и сцена похорон, ухода человека с земной поверхности написана с особой пронзительной силой. Слово, как живое, дышащее существо, вбирает в себя столько воздуха и света, сколько позволяет ему оставаться громким но не разорваться от переполненности. Климова заклинает, умоляет, настаивает: «Есть у меня к тебе просьба, может, и странная, на первый взгляд, но с выводами не торопись. Не отмахивайся, уважь старика! Придешь домой, налей до краев стакан воды, в обыкновенный стакан обыкновенной водопроповодной водички, и поставь на подоконник, пусть стоит. Для Сонюшки. Для ее бессмертной души… Придет, вот увидишь! Она придет попить водички».

Вы можете возразить мне, что в этом пассаже просвечивают темные языческие верования наших предков, еще не знавших, что физического доказательства бессмертия души нет и не может быть, поскольку всякая попытка «доказательства» в кровь разбивается об отсутствие фактов, на что я могу ответить только тем же, о чем эта книга: вспомните о чуде! О библейском, евангельском чуде. Оно выше всех доказательств. И сильнее рассудка.

В книге Галины Климовой «Сирота на морозе», кроме самого романа, есть несколько рассказов. Вернее сказать: повестей. Роман отчасти затмевает их, приглушает их звонкость, может быть, они должны были жить своею, отдельной от него жизнью, чтобы прозвучать во всю силу, но их впаянность внутрь сборника усиливает тяжесть – в самом хорошем смысле слова – авторского труда. Объемного долголетнего труда. Корабль сколочен из крепких бревен и готов к отплытию. Роман «Сирота на морозе» – тот парус, который белеет в тумане, рассказы – палубы, киль, корпус.

Каждый рассказ – а их несколько – отчетлив и выпукло, ярко написан.Ни в одном нет недоговоренности, каждый с самого начала берет высокую напряженную ноту и с помощью этой ноты становится немного поэзией, затаившимся стихотворением, которое боится себя обнаружить. Генезис прозы Климовой – в этом я убеждена – уходит корнями в ее поэзию, всегда музыкальную, крупную, с чистым глубоким дыханием.

Самый маленький по объему рассказ «Врачиха» можно отнести к шедеврам и поэтического, и прозаического толка. Бедная послевоенная советская жизнь. Дети, принадлежащие сами себе, взрослым не до них. Время рвет жизнь зубами, и дети – свидетели этому, но они не догадываются, что живут в вечных сумерках страха и тревоги, они продолжают играть, как им, детям, полагается. Мать одной из девочек – медсестра Нюняка, которая по воскресеньям подрабатывает на жизнь тем, что делает на дому подпольные аборты. Каждым воскресным утром две-три женщины ждут, когда дойдет до них очередь, и вскоре выходят обратно во двор с измученными, серыми лицами, свободные от неродившихся детей. Простота и открытость детоубийства налицо, но суть его раскрывается чуть позже. Дочка медсестры, Танька, привела домой подружку, и девочки начинают «играть»: достают таз с блестящими инструментами безжалостной «хирургии» и воспроизводят сцену аборта. Игра «в докторов» переступает границу вымысла. Одна ложится на обеденный стол, сгибает ноги в коленях. Обнажается беспомощное младенческое нутро. Она знает, как нужно лежать, потому что подглядывает за работой матери и запоминает тех, которые, стиснув зубы – кричать-то нельзя! – лежат с точно так же согнутыми ногами. Другая девочка, мечтающая стать Врачихой, неумелым, но сильным движением вставляет расширитель в нутро своей подружки, и кровь проступает из ранки. Обе испуганы, пострадавшая кричит от боли.

— Никакая ты не Врачиха! Мне больно, очень больно! Когда мама оперирует, никто даже не пикнет. Все молчком. Чтоб соседи не услышали…

Она заплакала. И Врачиха, которую тошнило от страха и от вида крови, расплакалась тоже. Они, наверное, поплакали бы еще, если бы не стук входной двери и скрип деревянной лестницы. Это мать возвращалась с работы, и девочки успевают набросить на таз с инструментами белое полотенце и замыть следы крови.

«Когда в комнату вошла Нюняка, девочки сидели на полу с раскрытой книгой.

– Опять Барто мусолите, не надоело? Вам уже по шесть с половиной лет, зассыхи! В сентябре в школу! А вы всё наша Таня горько плачет. – Нюняка смешно причмокнула. И тут вдруг Танька подбежала к ней, обхватила и, уткнувшись головой в ее тугой живот, разрыдалась до икоты.

– Ты чё, доча?  Обиделась? Я ж не сержусь. Просто устала после дежурства. Была ночная операция. Еле спасли дедушку. Ты не заболела? – Нюняка тревожно тронула губами Танькин лоб. – Или Врачиха тебя обидела, а? Она может…

Танька замотала головой и еле разлепила распухшие губы.

– Не-е-ет, не-е-т, просто нашу Таню очень жалко! И мячик, мячик тоже.

Обрадовавшись, что дочка здорова, Нюняка залилась смехом и так закинула голову с шапкой каракулевых завитков, что открылся высокий лоб, и лицо просветлело.

– Чё, мам, не веришь? Правда, нашу Таню очень жалко.

– Глупышок ты мой, – Нюняка вытерла слезы, – вот когда вырастешь, вспомнишь это и сама над собой обхохочешься!»

Я бы сказала, что в этих рассказах особенно чувствуется стремление Климовой к слиянию с жизнью людей. Она не учит, не рассуждает, не обобщает, не резонерствует. Она непосредственно погружает читающего в разогреваемую гущу того, что здесь и сейчас происходит. Не обвиняет и не судит. Ее правило кажется мне кристально честным: не дотрагивайся до того, что так или иначе не отражает состояния твоей собственной души.

Климова наполняет сюжет не только плотной действительностью, она внедряет его – каждый раз заново – в непрерывное общее существование всех: старых и молодых, больных и здоровых, детей и стариков. Смерть, как она пишет ее, не страшна и не уродлива, она трогательна и даже по-своему простодушна. Никто не уходит из жизни до срока, никто не приходит сюда незваным, по случайности. Иногда мне кажется, что за свою бытность поэтом Галина Климова научилась вступать со смертью в отношения отчаянного репортера, которому важно подсмотреть событие у самого его истока. И так же, с минуты истока, я пытаюсь найти определение прозы Климовой и нахожу его – настоящая.

^[1] Климова Г. Сирота на морозе. М.: Б.С.Г.-Пресс, 2025.