Самое ценное

ПРЕДАНИЕ

Сдали квартиру семье неславянской внешности.
Древнего поверья в нашем роду не боятся:
будто метры всеми квадратами своих душ ощерятся,
против черных глаз ополчатся.

Мы, конечно, предупредили, рассказали на всякий
о предании, которое разносит молва,
будто черноглазые должны жить в гнилых бараках,
чтобы не разозлилась мертвая голова.

Остерегли лишний раз не стоять у дверного проема,
не высовываться лишний раз из окна,
вообще лишний раз не выходить из дома.
Вдруг шаровая молния или, еще нелепей, война.

Зато можно лежать животом на пружинном матрасе,
смотреть по телевизору новости осиянной страны,
ходить по ковру в ботинках, не боясь провала, фугаса,
гарантируем все что можем, со своей стороны.

МОЛОКО И ХЛЕБ

Дед с костыликом, навеселе,
тихо поскрипывает: «Не едет автобус, мальчик?»
Объявление: «Магазин “Молоко и хлеб”
для обогрева в морозы не предназначен».

Лишних денег на булочку нет.
Хоть бы богатый прохожий выронил сотку.
Собака облизывает красный снег.
От мысли, что это такое, становится жутко.

Страшно трясущимся телом войти в магазин,
девушку-продавщицу напрасно тревожить.
Вдруг она рявкнет: «Хлеб остался черный один,
нет молока, только снег. Убирайся, противней не видела рожи».

Топ-топ ногами, снова топ-топ. Вконец напугал
дед с костыликом – а вдруг у него костылик
оттого, что однажды зимой задубела нога
у магазина на остановке, когда автобусы не ходили.

* * *
                      Моему коту Руми
                      на его возвращение домой

Забрала мяукало-пугало
в добрую руку – вторая рука слаба.

Тьма, что прежде рядом бурлила и ухала,
отодвинулась под напором его шерстяного лба.
И хотя его правая – как рука моя – лапа вава,
он не помнит этого, весело мча по нашей живой земле.
В его глазах среди диких трав (нет лучше оправы) –
знамя мое, цветок – будет всегда алеть.

На его языке молоко – лак,
на моем любовь – мак.

Когда он сопит, сны праздные видя,
замолкают учения ЧВК и шорох ученых бумаг.
Он оправдывает оптимизм Лейбница и Кандида.
Люби, котик, все, что можно купить в магазине,
и лужок во дворе некошеный, наш южок.
Детство прекрасно, зло перед ним бессильно.
В кои-то веки все у нас хорошо.

* * *
Я пролила на одеяло красный суп,
кастрюлю полную поставив над кроватью.
И одеяло к тумбочке несу,
чтобы туда его от мамы спрятать.

Но мама не ругалась в этот раз,
хотя в другой бы выдрала все космы.
К обогревателю подвинула матрас,
пока я, замерев, стояла возле.

Отправила за содой в магазин
и приступила к чистке одеяла.
Но у меня оттуда руки, где трусы.
Червонец я, конечно, потеряла.

Мне страшно было возвращаться в дом,
где то ругают ни за что,
то не ругают
за дело.
Тетю в розовом пальто
я видеть вместо матери хотела.

Пусть любовалась ей всего лишь раз,
в ней все знакомо было и понятно.
Ее ли радость – розовый матрас?
Ее ли нежность в одеяле ватном?

* * *
Пели про рассаду в детском хоре,
про какой-то мак или горох.
А хотелось про луну и горы,
разревелась, сорвала урок.
Собирали дети урожаи,
выступали в желтом, полон зал.
Грамоты держали, как скрижали.
Словно росы мамины глаза.
Шла на остановку ждать автобус,
прижимала скрипочку к груди,
чтоб не лопнул от мороза корпус,
чтоб хотя бы с ней не подвести.
И играла ух какие марши!
И мазурки резала, как хлеб.
Чтобы: «Это ваша? Эта – наша».
И уплыть на пьяном корабле.

* * *
Самое ценное спрятала от цыган,
а они воровать не пришли.
Не позарилась Розы рука
на мои восковые карандаши.
Но я все равно их больше не видела.
Снились мне часто, не разбирала, где.
Сестра сказала: ты Бога обидела,
пожадничав чумазому сироте.
А от Божьего взора нигде не спрятаться.
– Даже в крапиве? – И даже там.
Теперь тебе только молиться и каяться.
Когда молишься, из крана течет святая вода.
Потом нас обворовали все-таки.
Я не знаю, что тогда унесли.
В доме пахло корвалолом и водкой.
У бабушки руки тряслись.

* * *
Не пустоты боюсь я даже.
И даже вовсе не боюсь.
На пресловутое с пейзажем
слияние почти молюсь.
Глаза болотисты и топки,
все-все проваливается в них.
Из головы, как из коробки,
вытряхиваю лес во сны.
А сны, как звери, голодны.

* * *
Жук, гербарий, семиотика.
Праздник слёз страницу вымыл.
Из кленовых вертолетиков
собираю херувима.
Оживает и похрустывает,
бодро набирает скорость
над зеленкой поля русского –
не судим, беспечен, холост.
Рукотворную диковину
не хочу любить, не буду.
Падай, вертолетик сломанный,
напевая розамунду.

МАЛИНОВКА

Эта <зеленца> во мне от болот,
я на жаб молюсь, на ондатр.
И в какой-нибудь високосный год
или год вообще без дат
замешаю тесто в своей квашне,
как простые слова во рту,
и не пышно, но высоко на ней
наконец-то вырасту.