Разум – чарующая вещь
№ 2 2025
ОТ ПЕРЕВОДЧИКА
Марианна Крэйг Мур (Marianne Craig Moore, 1887–1972) наряду с Эзрой Паундом, Х. Д. (Хильдой Дулиттл), с которой вместе училась в колледже Брин-Мор и дружила всю жизнь, У. К. Уильямсом, Т. С. Элиотом стояла у истоков модернизма. Родилась она 15 ноября 1887 года в Кирквуде, неподалеку от Сент-Луиса (родины Т. С. Элиота), в семье изобретателя, инженера-механика Джона Милтона Мура и его жены Мэри (в девичестве Уорнер). Родители разошлись еще до рождения Марианны. Отец, весьма одаренный человек, страдал расстройством психики, и дочь никогда не видела его. Воспитывались Марианна и ее старший брат в доме деда, пресвитерианского пастора Джона Риддла Уорнера, и, несмотря на весь свой последующий скепсис и модернистскую иронию, Мур сохранила веру до конца своих дней, полагая, что вера придает силу в испытаниях, а в стихах часто обращалась к теме мужественного противостояния соблазнам, обывательскому отношению к жизни, что впоследствии сблизило ее с Эзрой Паундом. В 1961 году она скажет, что самое любимое ее поэтическое произведение – Книга Иова. После смерти деда семья переехала в Карлайл, расположенный в штате Пенсильвания неподалеку от тех мест, где жили Хильда Дулиттл и Эзра Паунд. В 1905 году Мур поступила в колледж Брин-Мор, где изучала биологию, экономику, историю, политологию. Интерес к биологии и ботанике она пронесла через всю свою жизнь, причем в стихотворениях она не только и не столько исследовала жизнь растений и животных, сколько проводила параллели между природой и творчеством, между природой и обществом. Так, в стихотворении «К улитке» Мур проводит неожиданные аналогии с поэзией, учась краткости.
Она начала публиковаться в литературном журнале колледжа и познакомилась с Хильдой Дулиттл, а через нее с поклонниками и друзьями последней, студентами Пенсильванского университета Эзрой Паундом и Уильямом Карлосом Уильямсом. Дружбе этой суждено будет продлиться всю жизнь, несмотря на то что Паунд, а вслед за ним и Хильда Дулиттл, уедут в Европу. По окончании колледжа Мур некоторое время изучала стенографию в Коммерческом колледже Карлайла, а затем приступила к преподавательской деятельности. Вместе с матерью в 1916 году они переехали сначала в Четэм, Нью-Джерси, а потом в 1918 году в Нью-Йорк, где поселились в Гринвич-Виллидже, и Марианна Мур стала работать в Нью-Йоркской Публичной библиотеке. Она начала широко публиковаться в таких журналах, как «Другие» (Others), чикагская «Поэзия» (Poetry), «Эгоист» (Egoist), постоянным сотрудником которых был Эзра Паунд. Собрав журнальные публикации подруги, Хильда Дулиттл издала в 1921 году без ее ведома книгу «Стихотворения». Вторую книгу, «Наблюдения» (Observations, 1924), Марианна Мур составила уже сама, так, чтобы книга отражала многообразие форм и тем. Ее большое стихотворение (или маленькая поэма) «Брак», о котором ниже, также было включено в книгу наряду с весьма остроумным определением поэзии:
Мне она тоже не нравится.
Читая, однако, с полным презреньем, находишь
в ней область, где есть неподдельность.
(«Поэзия», здесь и далее перевод Яна Пробштейна)
Примечательно, что она сократила это ранее опубликованное стихотворение с 30 строчек до 3, что многие критики нашли чрезмерным. В полном тексте, восстановленном ныне, она пишет об образах естественных и искусственных и приходит к выводу, что истинная поэзия там, где
сырье поэзии во
всей своей сырости,
которая, с другой стороны,
неподдельна…
Тем не менее, признание к Мур пришло не сразу. В 1925 году в эссе, посвященном ее творчеству, Уильям Карлос Уильямс заметил, что «лучшие работы всегда игнорируют, и ни один критик старшего поколения не захотел бы отстоять новые имена тех, кто вне поля битвы. Признанный критик читать не будет. Поэтому сложилось так, что современные писатели должны превратиться в интерпретаторов собственных произведений»[1].
Стихи Мур отточены и визуальны. Так например, стихотворение «К хамелеону» графически воспроизводит форму животного, изогнувшегося на ветке. Поэзию Мур отличает сложность аллюзий и ассоциаций, коллаж, фрагментарность и кинематографичность – черта, свойственная поэзии Паунда, с которым она дружила всю жизнь, хотя и не разделяла его политических взглядов, не принимая ни фашизма, ни антисемитизма. Тем не менее, она неоднократно навещала его в психиатрической тюрьме-больнице св. Елизаветы в Вашингтоне[2]. Паунд посвятил ей свою лучшую книгу «Маски» (Personae, 1909, 1926), a она посвящала ему стихи, отличавшиеся не только формальной изощренностью и блестящим владением формой, но и блеском ума.
С 1925-го до закрытия в 1929 году Мур была редактором известного модернистского журнала «Дайал» (Dial), в котором публиковались Томас Манн, Д. Х. Лоуренс, У. Б. Йейтс, Конрад Эйкен и, конечно, Эзра Паунд и Т. С. Элиот. При этом она сблизилась с Уоллесом Стивенсом, который держался несколько особняком, оценив самобытность, глубину и мощь его поэзии. Подобно Паунду, Мур выискивала таланты и поддерживала Элизабет Бишоп, Джеймса Мерилла, Джона Эшбери, Аллена Гинзберга и других. Она стала своего рода достопримечательностью Нью-Йорка, а ее портрет в треугольной шляпке красовался на обложке журнала «Вог».
После закрытия журнала «Дайал» Мур переехала с матерью, которая была ее лучшей подругой, в район Форт-Грин в Бруклине, где прожила 36 лет. В 1935 году была опубликована книга ее «Избранных стихотворений», в предисловии к которой Элиот писал: «Живя, поэт борется за сохранение живого языка, за поддержание силы, тонкости, сохранение качества чувств, которое должно быть в каждом поколении. Мисс Мур, по моему убеждению, одна из немногих, кто послужила языку в наше время». Элиот охарактеризовал стихи Мур как «частицу того очень редкого вещества, что называется невоздушной (букв. неэфемерной) современной поэзией». У. Х. Оден сказал, что ее стихотворение «С недоверием к доблести» – одно из лучших англоязычных стихотворений о войне.
Наряду с похвалами этому стихотворенью, было также немало критики. Американец Рэндалл Джарелл, автор наиболее жестких и жестоких стихотворений о Второй мировой войне, как, например, «Смерть стрелка бомбардировщика», с почтением обращаясь к Марианне Мур, писал, что «Мисс Мур больше чем поэт, она – учреждение» (institution); Джарелл продолжает, что стихотворение написано «в ослепляюще моральных формулировках», что мы сражаемся, «чтобы там, / где смерть, могла бы / быть жизнь»[3]. Далее Джарелл цитирует строки «если все смерти, / агонии, кровопролитья / научат нас жить, значит они не напрасны» и вопрошает: «Кого учат жить жестокостью, страданиями, глупостью и той профессиональной болезнью солдат, которая называется смерть?» Английский поэт Чарльз Томлинсон писал, что стихотворение не достигает цели потому, что чувство не обуздано[4]. Были критики, упрекавшие Мур в неуместности такого пацифистского стихотворения в разгар борьбы с нацизмом, а были такие, которые укоряли поэта в забвении собственных принципов, высказанных в программном стихотворении «Поэзия», в котором дан некий идеал, к которому поэзия должна стремиться:
…если вы требуете, с одной стороны,
сырье поэзии во
всей своей сырости,
которая, с другой стороны,
неподдельна, то вы заинтересованы в поэзии.
Сама Марианна Мур много позже, в 1961 году, говорила в интервью Дональду Холлу, что эта вещь «искренняя и правдивая», но она не назвала бы ее стихотворением, что оно «неряшливо по форме, это просто протест, что оно разъединено и слишком восклицательное – эмоции захлестнули меня»[5].
Стихи Марианны Мур поражают не только эрудицией, остроумием, ироничным скепсисом и глубиной мысли, но и присущей только ее поэзии уникальной ритмике, рифме, просодии. Подобно Паунду и Элиоту, она работала на аллюзиях и цитатах, однако и в этом общем для модернизма приеме в творчестве Мур прослеживаются присущие только ей уникальные черты. Подобно Паунду, она смело вставляет цитаты из прозаических произведений, философских эссе и прозы, даже статей и рецензий, но делает это столь виртуозно, что цитату или аллюзию от ее собственного текста нередко трудно отличить. При этом наряду с настоящими цитатами, как в стихотворении «Воспоминание о волне на гребне», она вставляет вымышленные цитаты придуманных ей самой персонажей. Наиболее ярко подобный метод проявился в одном из ее самых длинных стихотворений «Брак», которое является также одним из основных текстов американского феминизма. По форме это стихотворение является эпиталамой, которая посвящена браку писательницы, публиковавшейся под псевдонимом Брайхер, с поэтом Робертом Мак-Элманом, в то время приятелем Уильяма Карлоса Уильямса, с которым они издавали журнал «Контакт». Мур основывает свое стихотворение на Библии, вставляет цитату из Фрэнсиса Бэкона, причем не из ожидаемого просвещенным читателем эссе «О браке и безбрачии», но из трактата «О достоинстве и приумножении наук» (1605). Далее, в самое большое из ее стихотворений (или маленькую поэму), построенное на диалоге, «Он — она», вкраплены цитаты из Ветхого и Нового заветов, «Бури» Шекспира и «Потерянного рая» Джона Мильтона, книги о поэзии Эдварда Томаса, романа викторианца Энтони Троллопа, а заканчивается стихотворение цитатой из Дэниэла Уэбстера, известного государственного деятеля и госсекретаря США, которого Мур парадоксальным образом называет древним и устаревшим, приближая дальнее и отдаляя ближнее.
Марианна Мур никогда не была замужем. В молодости к ней сватался Эзра Паунд, когда он преподавал в колледже Уобаш в городке Крофордсвилл в штате Индиана. Она ему отказала, потому что, как она написала Паунду, «опасалась гениев». Марианна Мур была удостоена многих поэтических премий США, в том числе премии журнала «Поэзия» имени Хелен Левинсон (1933), Национальной книжной премии, Боллингеновской и Пулитцеровской (за «Собрание стихотворений», 1951), звания почетного доктора Гарвардского университета, награждена золотой медалью Общества поэзии США и национальной медалью за выдающиеся заслуги в литературе. С 1952 по 1964 год Марианна Мур была канцлером (председателем) Академии американских поэтов. Мур также много переводила, ее перевод стихотворений Лафонтена (1954) отличается изысканным мастерством и точностью. В 1965 году она вновь перебралась в Гринвич-Виллидж, где жила до своей смерти в 1972 году, последовавшей после ряда инсультов. Когда она умерла, Эзра Паунд, ненамного ее переживший, был уже так слаб, что не смог приехать на похороны, но он организовал поминальную службу в церкви Св. Марка в Венеции, где читал ее стихи.
РЫБЫ
бредут
сквозь черный нефрит тут.
. Из иссиня-черных раковин мидий,
приспосабливаешься к пепельной груде;
. раскрывающейся и схлопывающейся, как,
шалея,
испорченный веер.
. Из наростов, покрывающих бок
волны, скрыть ее ни один не смог
. из-за солнечных стволов шахт, которых на дно
заволокло,
рассеченных, как стекло
. витое, в свете движутся все резвей
меж подводных щелей –
. туда и сюда, озаряя
вскоре
бирюзовое море
. тел. Вода вбивает железный клин
в железный клиф;
. затем звезды,
розовые
рисовые
. зерна, обрызганная чернилами медуза, крабы
как зеленые лилии, и подводные как бы
. мухоморы, скользят мимо друг друга
Здесь
весь
. набор внешних отметин
на вызывающем здании этом
. все физические признаки
ката–
строфы – пустота,
. отсутствие карниза, рытвины от взрывов, ожоги
удары тесака, эти вещи в итоге
. выдаются; место бездны
мертво.
Свидетельство
. неоднократно доказало, что может жить оно
на том, что возродить неспособно
. его юность. Море стареет в нем.
К УЛИТКЕ
Если «сжатие – первая благодать стиля»,
у тебя это есть. Сокращаемость – добродетель
так же, как скромность – добродетель.
Не приобретение чего-либо,
способного украшать,
и не случайное свойство, что
сопутствует чему-то хорошо сказанному,
не это мы ценим в стиле,
но принцип, который скрыт:
это отсутствие ног, «метод заключений»;
«знание принципов»,
в любопытном феномене твоего рожка на затылке.
ПРОШЛОЕ -ЭТО НАСТОЯЩЕЕ
Внешнее действие истощено
и рифма устарела,
. я вернусь к тебе,
Аввакум[6], как на уроке Библии когда-то
учитель говорил о нерифмованном стихе.
Он сказал – и я думаю, что повторяю дословно его слова:
. «Еврейская поэзия есть проза
с возвышенным сознанием своего рода». Восторг
предоставляет повод, а целесообразность определяет форму.
ЧТО ЕСТЬ ГОДЫ?
Что есть наша невинность,
в чем наша вина? Каждый наг,
не спасется никто. И откуда
мужество: вопрос без ответа,
решительное сомненье –
немо взывает, глухо внимает – так
беда, даже смерть
. ободряет других
. и в своем пораженье,
побуждает ли душу стать сильней? Тот,
кто смотрит вглубь, рад, кто
. принимает смертность
и в своей тюрьме восстает
над собой, словно
море в пучине, стремясь
освободиться и в бессилье,
. в своем отступленье
. находит продолженье.
Итак, кто чувствует сильно, тот
дерзает. Даже птица
распрямляется, когда поет,
и ввысь стремится,
затвердевая, как сталь. Пусть она в клетке,
мощную песнь твердит, удовлетворенье
низменно, но радость чиста.
. Это смертность,
. это вечность.
РАЗУМ — ЧАРУЮЩАЯ ВЕЩЬ
зачарованная вещь,
. словно блеск на
крыле кузнечика – он
. солнцем разделен,
. пока сетей не будет легион.
Как Гизекинг, играющий Скарлатти;
как в остром киви шиле,
. в длинном клюве или
дождевике киви
. из волосяного оперенья, вперед
. наощупь, как слепец, идет,
уставив в землю взгляд.
У него памяти ухо,
. способное слышать
то, что неслышно для слуха.
. Как гироскопа паденье,
. истинно недвусмысленное, ясное,
. ибо выверено достоверностью царственной,
это сильнее
. мощных чар. Как
горлицы шея,
. одушевленная
. солнцем; памяти зрак;
это противоречивость сознательная.
Ум разрывает покров,
соблазн, одеянье
тумана готов
сорвать с глаз – если
. есть лицо у сердца; унынье
он разрывает на части. Это – сиянье
голубки огненной шеи
. в противоречьях
Скарлатти.
. Уверенность предъявляет свету
неуверенность как доказательство; это
не клятва Ирода, которую изменить нельзя.
ХАМЕЛЕОНУ
Скрыт августовской листвой и плодами виноградной лозы
. обвивай то и дело
. анатомию своего тела
. вокруг подрезанного гладкого ствола,
. Хамелеон.
. Лежит огонь
. на изумруде горя
. пока массивный стол Смуглого Царя[7]
. как ты делал,
не выхватит спектр для пищи у тебя
МЕДУЗА
Видимая, невидимая
пульсирующие чары,
янтарем окрашенный аметист
. обитает в ней, твоя рука
приближается и
она раскрывается и
закрывается; ты собиралась
словить ее,
a она дрожит; ускользает
и ты от намеренья своего отказалась.
она раскрывается и она
закрывается; и ты
пытаешься ее достать –
вокруг нее
голубизна
сгущается, как туча,
и она
уплывает от тебя прочь.
ГРАНИТ И СТАЛЬ
Ввел кабель в обиход, посеребренный морем,
. из тросов скрученных, сереющих в тумане,
. а над Заливом властвует Свобода –
. разбитые стопами попирает цепи,
. что выковала Тирания.
Цирцея в клетке из камня и стали,
Родитель этого — немецкий гений[8].
«Цепной изгиб»[9], — от башни до пирса,
непримиримый враг размытости ума,
и алчности бессовестной людской,
любви тупой к тупым приоритетам,
. совсем недавно
не дававшим покорным стопам
ступить на берег, когда упала тьма
. без видимых причин,
как будто неподкупность еще не влилась в наши города
. на море.
«О путь меж звезд, который чайка
пересекла своим крылом!»[10]
«О лучезарность, мое наследство!»
. гармонии совместной подтвержденье!
Тот новый способ, неиспытанный, испытанный потом;
и вход, и выход, и романтичный переход,
увиденный сначала зреньем разума,
а после глазом. О сталь! О камень!
Орнамент климата, двойная радуга,
как будто вывернута проницательностью французской,
. тот Джона Рёблинга монумент –
. немецкому упорству тоже;
. тот составной пролет – реальность.
Перевод с английского Яна Пробштейна
[1] The William Carlos Williams Reader, p. 384.
[2] О судебном процессе и заключении Эзры Паунда я писал в статье «Эпоха Паунда». http://gefter.ru/archive/16418
[3] Jarell, Randall. «Poetry in War and Peace,» an omnibus review for Partisan Review, Winter 1945, rep. in Randall Jarrell, Kipling, Auden & Co. (New York: Farrar, Straus & Giroux, 1980), 129.
[4] Tomlinson, Charles. “Introduction: Marianne Moore, Her Poetry and Her Critics.” Marianne Moore: A Collection of Critical Essays. Ed. Charles Tomlinson. Englewood Cliffs, NJ: Prentice-Hall, 1969. 1–15. (p. 10).
[5] Marianne Moore. Interview with Donald Hall. A Marianne Moore Reader. New York: Viking, 1961. 253–273.
[6] Имеется в виду книга пророка Аввакума, входящая в состав Танаха и Ветхого Завета.
[7] Есть предположение, что имеется ввиду массивный изумрудный стол, подаренный царю Соломону, который назван «смуглым» или «темным» из-за того, что у него было много темнокожих наложниц и, прежде всего, царица Савская и Суламифь.
[8] Бруклинский мост построил Джон Рёблинг (1806–1869), немецкий инженер, изобретатель стального троса.
[9] Здесь и далее Марианна Мур цитирует книгу профессора Йельского университета Алана Трахтенберга (Alan Zelick Trachtenberg, 1932–2020) «Бруклинский мост: факт и символ» (Brooklyn Bridge: Fact and Symbol, University Of Chicago Press, 1965).
[10] Возможно, аллюзия на стихотворение Харта Крейна «К Бруклинскому мосту», вступление к его эпической поэме «Мост».
Предыдущие номера
