Под музыку

Михаил Блехман
Михаил Блехман – прозаик, лингвист, переводчик. Редактор журнала Portfolio. Проза публиковалась в журналах «Зарубежные записки», «Интерпоэзия», «Крещатик», «Новый Берег». Живет в Монреале (Канада).

                                                                                                               Пенни-лейн, родная улица.
                                                                                                                                              Beatles

«Вечер капнул на переулки и улицы».

Горят, и очень даже хорошо горят. Эта, во всяком случае, благополучно сгорела. Хотя, может быть, как раз сейчас кто-нибудь ее читает или просто держит в руках и думает про себя: «Надо же, сохранилась, а ведь могла сгореть, да вроде бы и должна была».

Я долго, минут пятнадцать, ехал по почти бесконечному, но уютному темному туннелю, и в такт колесам то ли постукивала, как будто похлопывая меня по плечу, неосмысливаемая музыка, то ли защищала от возможного хлопанья сидений моя собственная почти неслышная речь себе под нос. К счастью, на этот раз никто сиденьями не хлопал – но не потому, что все уже ушли или никто не пришел, а потому, что, так же как и я, как ни удивительно, даже не думали уходить. Наконец, я вылетел из моего туннеля, на секунду или две остановился перед миллиардом разноцветных огоньков, перевел дух и – теперь уже спокойно – продолжил путь к Солярису. Ну а если бы сиденья начали хлопать – разве, в самом деле, это могло меня остановить? В крайнем случае, подождал бы еще немного, пока хлопать будет некому, и почти так же спокойно продолжил бы путь, потому что звуки то ли речи, то ли ритма продолжали бы хлопать по плечу, не давая расслабиться или почувствовать себя беспомощным, а потом прелюдия Баха зазвучала бы навсегда, и под нее медленно шевелились бы водоросли в прозрачной воде.

Размышляя об этом, я подумал, а не остановиться ли возле знакомого подвальчика, на котором никогда не висела вполне заслуженная неоновая вывеска «Бар “Грот”». Спускаться было легко, я не чувствовал под ногами ни одной из нескольких ступенек. На двери висел серебряный колокольчик. Дверь была тяжелая и низкая, как голоса за ней, и поэтому хотелось уважительно назвать ее во множественном числе.

В «Гроте» не могло не быть шумновато. Над одними столиками пахло «Примой» без фильтра, за другими, особенно в углах и у окна, – болгарскими «Ту», «Стюардессой», «Опалом» и даже – правда, редко, – «БТ». Мой столик теперь будет самым удобным, потому что за ним, кроме меня – никого, разве что я захочу, чтобы кто-то был, но сегодня я не захотел.

На стене, ближе к потолку, кто-то почти невидимо нарисовал небольшой дирижаблик стального цвета – нет, свинцового. Красивый, хотя и совсем не похожий на нормальный дирижабль. У меня оставалось полпачки «Опала», на сегодня вполне достаточно, даже с учетом обычных двух коктейлей, завтра обойдусь, а послезавтра – стипендия.

– Что будете пить? – спросила официантка.

Господи, ну откуда в баре, в том числе в «Гроте», официанты? Честное слово, сам себя не рассмешишь – не будет повода посмеяться. Конечно, я подошел к прилавку и заказал себе стакан «Рыбацкого» за рубль одну копейку. Был еще «Театральный» за девяносто девять. Смешные цены – нет чтобы стоить ровно рубль. Таких некруглых цен больше и нет нигде, наверно.

В самом центре прилавка стояла бутылка с такой же чистой, даже прозрачной водой, как та, в которой водоросли шевелились под прелюдию Баха, когда я ехал в туннеле, а на этикетке была странная надпись, слова не были связаны друг с другом, но это не раздражало.

«Вечер капнул на переулки и улицы». Хорошо получилось, жаль, никто не прочитает. Я сел за тот самый лучший столик, затянулся, отпил из стакана и включил свою «Бангу». Замечательный транзистор, ловит все на свете, хотя – ловить-то ловит, только вот попробуй, услышь любимую станцию, когда такой треск и грохот – не переставая хлопает столько миллионов сидений. Если бы вместо них камни катились или ветер свистел в поле, гнал колючее, но вполне приемлемое перекати-поле, – моя станция была бы слышна. А так – что же получается? То, что «Он выплюнул меня на очередной остановке». И эта тоже или сгорела, или сейчас кто-то ее читает и удивляется, как – а возможно, и зачем – ей удалось не сгореть.

Через столик от меня мои хорошенькие и даже красивые сокурсницы, которые мне никак не переставали нравиться, обсуждали страсти по Андрею, но меня, к счастью, наконец-то или (очень даже возможно) теперь, к сожалению, среди них не было.

– Покорности мало, – возразил, не стараясь перекричать их, Андрей Феофану, споря с самим собой и начиная любимой кистью набрасывать покорную Троицу. «Смотря кому покоряться», – не сказала ни одна из них, а Феофан ничего не ответил – ни на их молчание, ни на гипотезу Андрея.

– И очень затянуто, – с треском хлопнуло сидение. – Что значит – «служил Богу»? Рисовал картины, ну, и замечательно, это мне понятно, а что еще?

Наконец-то нашлась моя станция. Слышно было на удивление хорошо, и слышать было можно, но, увы, слушать было нельзя – все мои любимые слова были запрещены. Проползавший мимо пачки «Опала» жук застучал четырехцветными лапками, стараясь заглушить оглушающе хлопающие сиденья и – что совершенно поразительно – ему это, кажется, частично удалось! Сколько ни рассматриваю, – подумал я, – никак не пойму, что же в нем, как говорят – а ведь говорят! – неправильного? Неужели все дело в одной маленькой неправильности величиной с крохотную буковку?

И все-таки хуже всего другое. Хуже всего было бы сейчас взять и уйти из моего «Грота», тогда уж меня наверняка выплюнули бы на очередной остановке, хотя рукопись и сгорела и никто об этом все равно не прочитает.

– Ты опять забыл конспект? – спросила моя потрясающе эффектная одногруппница у, как я убеждал себя, бесцветного соседа по столику в другом углу «Грота». Могла бы, кстати, спросить и у меня. Заинтересованно прислушиваясь, я стряхнул пепел в белую-пребелую пепельницу, похожую – мне очень понравилась эта метафора – на замерзшие сливки, и автоматически подумал, что, может быть, сознание мне не нужно, раз оно так вторично? И к тому же, если бытие определяет сознание, то почему они такие разные? Сомневаюсь, что конспект ответил бы мне, хотя мой конспект был самым полным, а их – что-то не похоже.

Слава Богу, «Банга» упорно и постоянно говорила мне только те слова, которых я ждал, – и тогда, когда я еще не въехал в туннель по пути к «Солярису», и когда у Зеркала старался переждать хлопанье сидений, и сейчас, в «Гроте». Но в «Гроте» было много людей, и все они настойчиво ставили, почти роняя на столы, и поднимали, почти отдирая от столов, свои стаканы, так что Зеркало, хотя и держалось, но чуть не трескалось от многочисленных ударов.

– Произведение искусства должно быть понятно, – сердито сказали они друг другу, хлопнув сиденьями и глуша мою «Бангу». Откуда нам с ними было знать, что уже все равно был – и все равно будет – писатель, который совершенно непонятно как написал для меня свой собственный, а позже – и мой личный – непонятный Белый, белый день, и этот день непонятно каким образом, но, безусловно, отразится в моем непонятном Зеркале, хотя писатель и назвал этот рассказ – возможно, по непонятной только мне одному ошибке, – «Юг».

– Что-то ваших не очень видно за станками, – раздраженно то ли сказала красивая брюнетка со стаканом «Театрального», в которую я был не без взаимности влюблен, то ли объявило радио в углу на стене, пытаясь закрыть от меня цветное журнальное фото совсем не смешных, но все равно безобидных обезьянок, на которых я постарался сконцентрироваться, чтобы уйти от ответа, а вместе с ним – и от ответственности. Точнее, это трескуче прошелестела черно-белая газета, еще не вынутая из ящика. Да-да, именно газета, и трещала она в такт хлопающим сиденьям, только немного агрессивнее, как ей и полагалось, ее ведь для того и клали в миллионы ящиков. Я мысленно примерил к моей брюнетке платье темно-красного цвета, но оно ей совершенно не подошло. Это было не только удивительно, но и огорчительно, мне так нравился темно-красный, точнее пурпурный, цвет. Она бы выглядела в этом платье, как недавно вышедшая из пены красавица или, по крайней мере, как праправнучка этой красавицы. Жаль, не получилось…

Сконцентрироваться на журнальном фото я не смог. Почему – моих? – подумал я растерянно. – Наполовину ведь и ее… И тут же принялся почти вслух – из желания поспорить и для собственного успокоения, – перечислять всех, кого за станками очень даже видно. Набралось так много, что я удивился степени ее неправоты, но переубеждать было поздно:

– «Грот» закрывается! – во всеуслышание повторили мои красивые сокурсницы только что услышанное или прочитанное объявление.

Обидно. Сигарет в пачке оставалось еще надолго. Куда теперь ее девать? А главное – я не обсудил с ними то, чего мы все не понимали, но – кто знает? – возможно, они все же хотели понять и обсудить? Я ведь – хотел… Нет, не буду обманывать сам себя: захотел только сейчас.

Моя потрясающая одногруппница и ее блеклый, как мне казалось, приятель подтвердили:

– «Грот» закрывается!

Ну вот, пожалуйста, я не успел допить. А главное – мы не поговорили с ними о том, что конспектировать нужно было что-то совсем другое. Глядишь – и решили бы совместными усилиями, что именно…

Моя эффектная брюнетка настойчиво добавила:

– «Грот» закрывается!

Ну ладно, я-то уйду, а ей так и останется думать, что никого из нас не увидишь за станком. И главное – темно-красное, точнее пурпурное, платье так ей и не подойдет, теперь уж точно, а она об этом даже не задумается…

И еще мне придется забрать с собой этот дирижаблик стального – нет, свинцового – цвета, и это журнальное фото несмешных, но совершенно безобидных обезьян. И пепельницу цвета сливок, и четырехцветного жука с одной неправильной буквой, и «Бангу», и даже эту дверь, которую хочется почтительно назвать во множественном числе, и молоточек на ней…

Господи, что же останется им? Сиденья, которыми так удобно хлопать, стараясь разбить Зеркало? Газета, шелестящая из ящика потрескавшимся языком и заглушающая слова, которые никому не будет интересно слушать?

Кто смог внушить им, что «Грот» закрывается? Мы же собственными руками создавали его именно для того, чтобы Зеркало больше никогда не разбивалось и день никогда не темнел. Кто их надоумил? Наверно, те же, кто скрыл от нас, что именно нужно было конспектировать?..

«Грот» закрылся. Впрочем, с ним произошло кое-что похуже: он остался без двери и без нас. Не могли же мы находиться в закрытом помещении без дверей. Никто из нас не мог – и те, кто хлопал сиденьями, и те, кто ждал, когда хлопанье закончится. И те, кто повесил на стену Зеркало, чтобы в него смотрелись все, кто захочет увидеть себя со стороны. И те, кто увидел-таки, как колышутся водоросли в прозрачной воде. И те, кто писал о Белом, белом дне – для нас, в надежде, что мы захотим найти, открыть и не закрывать эту книгу. Не закрывать, хотя – или еще и потому что – наш «Грот» навсегда закрылся.

А те, кто положил в почтовый ящик скрипящую каждой буквой газету, вынуждены будут остаться одни. Ну, не одни, конечно, а просто – без нас. Наверно, именно к этому они и стремились… Значит, за них можно порадоваться, вместо того чтобы жалеть?

Я вышел из «Грота» в город. Был вечер, капнувший на переулки и улицы, растекшийся по тротуарам, трамвайным линиям, пешеходным переходам. Теперь на остановках меня не выплюнут – я ведь уже проехал все эти остановки, больше таких не будет. Теперь в такт колесам постоянно постукивает, как будто треплет меня по плечу, все та же знакомая музыка, и прелюдия Баха зазвучала навсегда, и под нее медленно шевелятся водоросли в прозрачной воде. И сиденьями больше никто не хлопает – но не потому, что все уже ушли или никто не пришел, а потому, что, так же как и я, и не подумают уходить.

Значит, все-таки не горят?

Или – горели, но, кажется, – надеюсь, – наконец-то, в конце концов, – перестали?

В рассказе использованы фрагменты фильмов А.А. Тарковского «Андрей Рублев» («Страсти по Андрею»), «Солярис», «Зеркало» («Белый, белый день»), музыкальный мотив рассказа Х.-Л. Борхеса «Юг», музыка И.-С. Баха, ансамблей “Beatles”, “Credence Clearwater Revival, “Rolling Stones”, “Doors”, “Monkeys”, “Deep Purple”, “Led Zeppelin”, “Cream”, “Aphrodite’s Child”. Автор выражает им искреннюю, хотя в некоторых случаях и посмертную, признательность.

В рассказе также использованы фрагменты, возможно, не сгоревших рукописей автора «Вечер в Благовещенском соборе» и «Ялта».

Монреаль, март 2006

Предыдущие номера
2004
1
2005
2 1
2006
2 1
2007
4 3 2 1
2008
4 3 2 1
2009
4 3 2 1
2010
3 2 1
2011
3 2 1
2012
4 3 2 1
2013
4 3 2 1
2014
2 1
2015
4 3 2 1
2016
4 3 2 1
2017
4 3 2 1
2018
4 3 2 1
2019
4 3 2 1
2020
4 3 2 1
2021
4 3 2 1
2022
4 3 2 1
2023
4 3 2 1
2024
1
Предыдущие номера