Письма к Диего

10 июня хххх

Дорогой Диего, пожалуйста, не приезжай. В этом южном и сыром городе ничего не напоминает мне дом, но я больше не могу никуда уехать. Чтобы уехать, нужно тело, а его у меня нет. Кто-то чем-то похожий на меня уже который час сидит на площади Сан-Фелипе Нери, очертания которой так же плохо знакомы тебе, как и нынешнее выражение моего лица. Узнаешь ли ты теперь меня, Диего, если пиренейский ветер перестанет бесцельно трепать вылинявшие на солнце навесы террас и рассыпающиеся, так рано состарившиеся листья платанов и вдруг сведет нас вместе?

Даже голуби и те меня больше не боятся (не то что люди); их толстые, грязные тела громоздятся одно на другое, свисают с металлического каркаса стула, все теснее сдавливают по границам мой и без того маленький мир. Я видел, как в английских приморских деревнях глупых птиц пугают деревянными чучелами, и даже эти немые подделки кажутся им более живыми, чем тот материал, из которого сделан я.

4 августа хххх

Дорогой Диего, пожалуйста, не приезжай. Я никого здесь не знаю, и никто не знает меня. Каждый день я прихожу в одно и то же кафе на площади Сан-Фелипе Нери, но стараюсь ни на кого не смотреть. Лица прохожих ничего не значат, я будто нахожусь среди безымянных алебастровых фигур, но ни одна из них меня не интересует. Мадонна, возлюбленная, друг – быть может, для кого-то эти фигуры – образы абстрактной идеи красоты или напоминания о давно утраченном времени. Но для меня в них нет истории, моей истории, нашей истории. Утраченное время больше не существует.

Иногда я думаю о том, узнают ли завсегдатаи кафе меня? В их шепоте я различаю разные имена – но на самом ли деле они упоминают меня в своих разговорах (Пабло, Алехандро, Алонсо), или это мне только кажется? Кажется, что мое лицо каждый день становится другим: бровь поднимается на миллиметр выше, вокруг глаз все глубже пролегает тень – тень без солнца, – и губы дрожат то ли в усмешке, то ли в рыдании. И выблевывают пустоту, и подражают мертвым звукам, и выкрикивают нараспев имена «Пабло», «Алехандро», «Алонсо».

1 сентября хххх

Дорогой Диего, пожалуйста, не приезжай. Говорят, началась война. Возможно, эта война и то, что я сижу здесь один и пишу эти строки, – следствия одной и той же причины. Площадь по диагонали пересекает, кружится вокруг столов коротко остриженная попрошайка, которую я так часто вижу в разных уголках города, где бы я ни оказался. На каждом новом витке ее тело вздрагивает в конвульсии, волной от живота к темному рту поднимается рокот: “Ayúdame, ayúdame”^[1]. Но кто ее слышит? Признаться, я и сам не всегда различаю, откуда доносится этот ритмично повторяющийся вой. А если я сейчас вдруг вскочу и побегу по площади с криками «Война! Война!», кто различит хоть слово? Сеньор в желтой шляпе, должно быть, думает, что это столь искусно владеющее своим голосом, потемневшее на солнце создание – всего лишь чья-то жалкая выдумка. Глядя поверх газеты, украдкой, он пытается поймать ее на обмане – неверный шаг, слишком громко взятая нота. «Нет, эти слова не могут выражать нужду, – говорит он себе, – эти движения не знают боли». Полная сеньора в первом ряду морщит свой блестящий от жары нос. «Ленивое отродье, – наверное, тихо шепчет она, – мои дети никогда не опустились бы до такого». «Дорогая сеньора, – отвечаю я ей про себя – то, что Вы с такой уверенностью и отвращением бубните себе под нос о будто бы неотвратимом и предопределенном будущем Ваших детей, и делает все это возможным».

Я же вижу в ее истертой фигуре всех нас: и тебя, и себя, только я не умею так громко кричать.

30 января хххх

Дорогой Диего, пожалуйста, не приезжай. Когда солнце светит так ярко, как сегодня, мне начинает казаться, что что-то непременно должно случиться. Что-то страшное, чего я не могу разглядеть за стеной обжигающего света. Часто самые ужасные вещи являются нам в лучах отупляющего и одурманивающего сияния, в языках пламени, будто огненных. Свет сжимает меня до размера точки и вдавливает в перспективу площади. Раскаленный воздух начинает дрожать и наполняется похожим на жужжание гулом. В тени площади кто-то поет кажущуюся мне знакомой песню, но я не могу разобрать слова: едва отделившись, они тут же падают и испаряются с раскаленной поверхности каменной мостовой. Я закрываю и открываю нагретые веки, багряные пятна смешиваются с пурпуром винных разводов, расползаются по стенам собора и свежей раной сходятся в глубине полуоткрытого рта поющего. Вместо слов из его рта вырывается стон раненого морского чудовища. Тогда я снова, будто в зеркале, вижу дверь собора и сухое лицо отца Федерико. «Послушай, послушай, – он говорит, – сирена снова поет свою песню». Я слышу, как гудят тяжелые, будто беременные киты, самолеты. Стеклянные лица святых дрожат, и каменное тело собора вздыхает, подается в сторону моря. Камень падает к камню, балка падает к балке, свеча – к свече.

Я ощутил на своих губах пыль, и ее было достаточно, чтобы забыть двухдневный голод. Впервые за долгое время я смог согреться. Впервые за долгое время позолоченное лицо на алтаре снова стало человеческим и заплакало вместе с нами. Я считал каждый слог этого чудовищного приговора, каждую минуту времени, которого бы хватило, чтобы заполнить всю человеческую историю. Я считал каждый удар, и я знал, что их было сорок два. Я знал, что был там.

Тогда, Диего, ты спросишь меня, как я могу это знать, как я могу быть уверен, что все это действительно произошло. И я отвечу тебе: я никогда не сумею пересказать тебе всего, что случилось со мной в твое отсутствие, ты никогда не увидишь той одежды, что я износил, никогда не посмеешься над моей прошлой глупостью, но я все же жил все это время, просто тебя не было со мной.

12 марта хххх

Дорогой Диего, пожалуйста, не приезжай. Правда в том, что я не смогу вынести твоего взгляда или отменить наложенное на нас проклятие – мое единственное выполненное обещание больше никогда с тобой не разговаривать. Ничего другого я выполнить так и не смог. И, как в жестокой сказке, лишь только я произнес эти слова, ты превратился в камень, а я – в тень.

Я уже давно ни с кем по-настоящему не разговариваю. Мои редкие собеседники – сонные официанты, торговцы на рынке и консьерж. Но я стараюсь ничего не спросить и ничего не рассказать о себе, чтобы между нами всегда оставалась непроходимая темная пропасть. И я мысленно заполняю эту пропасть черной жидкостью – так я могу смотреть только на их отражение и не поднимать своих безумных зеленых глаз, которым стыдно, которые их покинут, которые не могут вобрать их в себя, вывести из странных отношений с миром и с собой; так я могу не открывать рта, который не может подобрать их случайно брошенные слова и сплести из этих слов сети больше их самих; так я могу не размыкать рук, которые никогда не будут способны притронуться к ним, как к выброшенным на помойку домашним животным, в жесте надежды и утешения.

8 ноября хххх

Дорогой Диего, пожалуйста, не приезжай. Сегодня я видел идущую в сторону моря женщину. Словно сомнамбула, она скользила по темной поверхности домов, не поднимая глаз. Говорят, оба ее ребенка не пережили эту зиму, но каждый день она приходит на берег и купается в соленой, как слезы, воде.

Когда она погружается в ледяную воду, ее память немеет вместе с телом, и она сама превращается в бесчувственную и вечно действующую силу природы. И если ее вдруг поглотит иная, еще большая сила, она исчезнет, как тает снег и как штиль сменяет порывы холодного ветра.

Как бы я хотел, чтобы море могло отмыть нас от всей сажи этого мира. Но это было бы слишком просто и слишком естественно.

Кто-то сравнил поглотившее нас зло с чумой, как если бы оно появилось случайно. Но разве я не виноват в том, что оставил тебя, а ты в том, что позволил мне это сделать?

Ты помнишь, как перед моим отъездом я предложил тебе сыграть в игру?

– Я задам тебе вопрос о чем-то невероятном, а ты ответь на него со всей серьезностью, хорошо?

– Хорошо, – ответил ты.

– Ты уехал бы со мной, если бы завтра началась война?

– Давай не будем говорить о таких глупостях. И потом, у нас еще так много времени.

Я хотел спросить тебя совсем другое, но ты невольно ответил на мой так и не заданный вопрос. Мне казалось, что через грусть расставания мы сможем дать определение нашей дружбе. А быть может, я подозревал, что мы ее выдумали, как и весь наш так легко рассыпавшийся мир, осколки которого разбросало на тысячи километров.

Тогда я не знал, что война действительно случится и похоронит нас заживо: тебя – среди обыденных дел и знакомых лиц, а меня – на испанской площади, откуда я буду каждый день писать тебе письма, которые ты никогда не прочтешь.

^[1] «Помогите, помогите» (исп.).