Первый день лета

* * *
Жасминовый ветер сменяет сиреневый дух.
Июнь усмиряет последние выпады мая.
Там скоро и осень, откуда дорога прямая
в те дебри, чье имя нельзя проговаривать вслух.

Позор, безобразие – взгляд этот мутный «туда».
Какая-то Азия, но без догадок Востока.
А прелесть земли существует, не ведая срока.
Чего тебе? Белый жасмин, голубая вода.

И плавный слетающий от ветерка лепесток.
И капля с весла твоего иль с весла Одиссея –
они на июньском ветру постоят же чуток.
Иначе все бдение наше – не Божья затея.

ПЕРВЫЙ ДЕНЬ ЛЕТА

Первый день лета.
Земля еще не прогрета.
И кровь еще не воспета
капеллами комаров.
И мечется над овинами
звезда, ни в чем не повинная.
И песенка соловьиная
ясна до последних слов.

Цветет на окне алоэ.
А сущее все в былое
пошло в холодах и в зное
в короткой своей красе:
все вешние принадлежности:
сирень, что не первой свежести,
погибший от лишней нежности
седой одуванчик – все!

Впадая во время оно,
потек ручеек сезона
туда, где мертвая зона
и где не найти следов.
Как жалкий мой амфибрахий,
все прячется в ложном страхе
в кустах, в лопухах, в сумахе
змей порванных проводов.

И – тайна в грядущем лете.
Шиповник тугие плети
упрямо вплетает в эти
остывшие провода.
А эта звезда все мечется.
Зловеща усмешка месяца.
Все страшное перемелется,
все страстное – никогда.

БАЛЛАДА О РЕПУТАЦИИ

У маркиза де Сада прием в Люксембургском саду.
Изверг полон садизма, а все, между тем, на виду,
ждут сексоты у каждой беседки – и немудрено:
дикий нрав изувера Парижу известен давно.

Вот глядит на графиню маркиз и – еда не еда.
До чего же садизма исполнен он, прямо беда!
А графине не только же страшно, а в ней – интерес.
Но, однако, когда позовет он, она – наотрез!..

Да вот что-то он все не зовет. Притворяется, плут.
Сам хотел бы терзать ее – там! Но галантен с ней – тут.
До того надоело графине: когда же, когда
наотрез она Саду откажет – еда не еда!

Так сидят и маркиз, и графиня, не пьют, не едят.
Все давно уж попили, поели – они все сидят.
Наконец приглашает графиня маркиза гулять:
то ли больно храбра, то ли дура – вот рыжая прядь!

…Сад терзает графиню, но как-то спустя рукава.
У него не дописана в книжке седьмая глава.
И не тем он графиню терзает, что – бьет, потрошит,
а лишь тем, что колоть не дерзает и бить не спешит.

Ну, конечно, – засады!.. Трепещет тюрнюр на ветру…
Ей давно почему-то полиция не по нутру.
Этак он до утра не начнет, этот изверг, дерзать
и не даст ей возможность ему наотрез отказать.

Уж она-то сумеет, откажет, хоть риск и велик…
С рыжей гривки графини серебряный съехал парик…
Меж галантной беседой и позою боли, стыда
есть хоть жест, поцелуй – вот она и откажет тогда…

А маркиза терзает другая забота, увы:
все портрет не найдет палачу из девятой главы.
Он давно бы нашел и с пером ликовал бы в руке,
кабы только не эта садистка в кривом парике.

* * *
Столетьям, к финишу бредущим,
не жалуя ни нас, ни вас,
забавны споры о грядущем:
какой-то скетч, какой-то фарс.
А в фарсе все всегда нелепо.
В нем главное – переполох…

Как знать, что затаило небо
и что нам всем готовит Бог.

Да, наших спорщиков дерзанья
в пределах помыслов земных.
И тягостные предсказанья
куда надежней остальных.
Ты знаешь: день грядущий тяжек.
Морок себе не создавай,
и попросту не жди поблажек,
а уповай да уповай.

* * *
Я проехал все реки страны, но не знаю их рыб.
Может, омуль ангарский да неманский угорь могли б
возразить мне, разинув свои искаженные рты,
если б вдруг да избегли природной своей немоты
в ту секунду, когда их снимает с крючка
неумелая кисть перепуганного рыбака.

Перепуганного,
потому что не знал он и сам,
что предъявит стихия его пустоватым глазам,
для которых
та рыбная ловля не ради еды
и придумана для утоленья неясной тщеты…

Я хочу подцепить на крючок чудо-юдо ерша,
чтобы он и крючок, и меня проглотил не спеша,
чтобы плыл он, и рыбы: от щуки и до карася –
улыбались ему, развеселую весть разнося:
– Эй, рыбешки, поплещем, поищем еды налегке –
стало меньше одним удилищем на нашей реке!