Новое и избранное из книги «Сейчас начнется»

* * *
На кухне – родом из венеции,
сидеть во тьме и слушать тьму,
вдыхая пряности и специи –
быть трезвым, вопреки всему.

Пусть осень за окном угрюмая
и пробивается зима –
что толку, о глинтвейне думая,
сидеть, верней – сходить с ума?

От страха (он без срока годности)
погибнуть в лютой кутерьме,
от пустоты и безысходности
спасает тмин в кромешной тьме.

Живи, не забывай о правиле
и сохраняй баланс всегда,
ну вот и музыку поставили:
и под бадьян взошла звезда.

Корица в палочках и молотый
орех мускатный – пропуск в храм,
где ангел, раненный, исколотый,
вещает через телеграм,

что в небе их осталось семеро,
но это, право, ничего,
что вновь летят ракеты с севера
(баллистика – страшней всего).

И зло не делится, а множится,
шахеды с юга – кровь из вен,
а на востоке – фронт корежится,
на западе – без перемен.

И рвется связь, включая странности,
но мы не убоимся зла,
и жизнь – как специи и пряности,
которым больше нет числа.

* * *
Когда придет за нами снег,
тогда природа ахнет,
что этот снег – один на всех,
подземной жизнью пахнет.

Как будто он в себя впитал
небес людские свойства,
где в каждом облаке – металл
и хитрые устройства.

Пусть сыплется ночной снежок
и пусть луна – с пилюлю,
но ты не засыпай, дружок –
посматривай в кастрюлю.

Возьми, как ноту фа-диез –
два фарша для контраста,
чтоб сделать соус болоньез,
а после – будет паста.

А пасту без вина – нельзя,
пусть отдыхает проза,
и снова к нам придут друзья
воскресшие, с мороза.

Мы улыбнемся тишине
сквозь черный снег исхода,
и позабудем, что войне
исполнилось три года.

И навсегда запомним нас:
в последний день недели,
в пустынный комендантский час,
без слов, на самом деле.

* * *
Скомкаешь память и бросишь в мусорное ведро,
и вскоре слышишь, как она шелестит, показывая нутро,
как она расправляет свои лепестки бумаги,
сколько в этой розе воли к жизни, любви, отваги,
сколько в ней сокрыто, веря и говоря:

дело было в джанкое – десятого октября
тысяча девятьсот семьдесят восьмого
года, в мой день рождения, когда вопреки, не зря
я вдруг остался один в общем вагоне снова.

Снова и снова, я вспоминаю пустой вагон:
все одноклассники ищут меня на перроне,
мне десять лет, это поезд «джанкой-херсон»
или «херсон-джанкой», ночь протянула ко мне ладони.

И я споткнулся вдруг и упал на железный пол,
но кто-то взял меня за шиворот и приподнял слегка,
и приказал мне: встань и иди, и я вдруг встал и пошел,
и до сих пор иду – через мгновения и века.

Я обыскал вагон, в котором не было ни души,
кто ты, поднявший меня и приказавший мне:
встань и иди, встань и лети, встань и еще пиши,
и я пишу и лечу – мое небо – река в огне.

Сколь меня ни переименовывай, ни пришивай ярлыки,
сколь ни пытайся вычеркнуть из народа и языка,
я смеюсь над собой – и грязь сползает на дно строки,
и я иду к тебе через мгновения и века.

Чтобы отметить путь словами его чудес и труда,
чтобы обнять тебя заново и прошептать во мгле:
все, что родилось под этим небом – всегда, всегда
будет принадлежать этой земле, земле.

* * *
Смотри: как бабочка ночная
врывается в мои слова,
и эту жизнь запоминая –
ее мертвеет голова.

Она в роскошной шубе летом
согреться вовсе не спешит,
ее любовник был поэтом,
но умер, вечностью подшит.

Над подвесными небесами,
включив бессмертное кино:
она – и женщина с усами,
и вертолетчик с «мимино»

Звучит воздушная сирена
и закипает суп харчо,
вернулась бабочка из плена
и села на мое плечо.

Вот так всегда, в любом финале,
когда разрушен старый храм:
ее от гибели спасали –
набоков или мандельштам.

Зачем она – в ночи истертой
и на исходе трудодней –
своею головою мертвой
вращает в памяти моей?

И почему, когда мы были
под киевом и под москвой –
мы эту бабочку хранили
в своей жестокости людской?

Читатель, поклянись на этом
творении военных дней,
и я останусь белым светом
для черной бабочки моей.

СЕЙЧАС НАЧНЕТСЯ

Отвоевав людей, время уходит в запас
и замирает, как над пустыней звезда,
и тогда ты чувствуешь, что прямо сейчас
начнется то, что не кончится никогда.

Прямо сейчас начнется то, что страшней всего
и желанней всего – это объятья твои,
и я спрошу тебя, господи, ради чего:
столько жертв и столько боли, ради любви?

Купол небесный, натянутый на каркас,
цвета слоновой кости ломкие облака –
это твоя красота, что спасет всех нас
или убьет всех нас, размажет наверняка?

Я вопрошаю, а ты молчишь и молчишь,
если бы ты ответил, то я бы умолк навек,
словно герой из сказки, мальчиш-кибальчиш,
а ты – мой автор, господи, ты – человек.

Пусть я – больное и рыхлое существо
и в голове моей – ветер и серое вещество,
пусть начнется, господи, волшебство,
прямо сейчас начнется чертово волшебство.

И мы воскреснем, не умирая среди вещей,
не разлагаясь в твоем ангаре для овощей,
воскреснем там, где земля не ведает зла и тьмы,
где, слава богу, тебя не будет, но будем мы.

* * *
Где только не был я: в огне,
в воде на самом дне,
он всюду улыбался мне,
как будто верил мне.

Я эту жизнь видал в гробу,
и сквозь огонь с водой:
он дунул в медную трубу –
и я пошел с трубой.

Через могилы – на вокзал,
мундштук прижав к губам,
я новый реквием играл
военным поездам.

За всех, оставшихся в строю,
с плакатов на стене –
он слушал музыку мою
и улыбался мне.

И горькая звучала медь
о том, что нет войне,
покуда он, поправший смерть,
вдруг не явился мне.

И в опустевший кинозал
нахлынул мир иной,
и самый главный мне сказал:
спасибо, дорогой.

* * *
Как часто человек не прав,
как трудно смерти с ним ужиться,
он закрывает двери в шкаф
и в коридоре спать ложится.

И засыпает, выпив яд
спасенья в виде алкоголя,
а киев – вновь и вновь бомбят,
а там, во сне – покой и воля.

Там звезды спелые висят –
всем полуночникам на ужин,
он спит, ему за шестьдесят,
он больше никому не нужен.

Быть жертвою меж двух огней
на капище мироточивом,
иль быть в ненужности своей
и в одиночестве счастливом?

Сирена: то веревки вьет,
купаясь в поднебесном мыле,
то воет, чувствуя прилет,
и молится, чтоб наши – сбили.

Чтоб я нашел для вас строфу,
проверенную при бомбежке:
не закрывайте дверь в шкафу,
не закрывайте дверь в шкафу –
ведь шкаф – убежище для кошки.

Там, веря в черно-белый свет,
на плечиках зимует тога,
и если даже кошки нет –
не закрывайте, ради бога.

* * *
Я приготовлю вам рождественское блюдо,
вы знаете рецепт: пустыня и звезда,
все повторится вновь – волхвы и вера в чудо,
а мы не повторимся никогда.

В садах и в парках всей листвой наружу
проснемся мы, как воздух и вода:
так важно утро, чтоб настроить душу
на нужный лад, пока горит звезда.

В садах и в парках мусор собирают,
беседки закрывают к ноябрю,
у нас мужчины раньше умирают,
чем женщины, которых я люблю.

А мы блуждаем, согнуты в подковы
с тобой на счастье, вопреки войне,
и женщины, как будущие вдовы
и матери, заплачут обо мне.

Беседки закрывают, оставляя
одну на двух бессмертных стариков,
и в ней всегда – июнь в объятьях мая,
и в ней всегда – кенжеев и цветков.

А мы – снаружи всех стихотворений:
друг другу – безусловная родня,
в садах и в парках, там, где шишкин – гений,
где рождество, не забывай меня.