«Ночь идет большая…»

С 2023 по 2025 год мы встречаем поэтессу Дану Курскую в ассортименте: сначала вышли два поэтических сборника – «Спросите Кошкину» (М.: Романов, 2023) и «Броккен» (Волгоград: Перископ-Волга, 2023). Затем еще троица – нон-фикшн «Не о хитрой куме Лисе» (М.: Стеклограф, 2025), «Путеводитель по краю» (М.: Стеклограф, 2025) и, наконец, «Электрум»^[1]. Надо сказать, что эта повышенная творческая и издательская активность полностью вписывается в нынешнее поведение миллениалов. Для которых в среднем сборник в год – вполне норма, даже характеристика поколения. Если два года назад можно было говорить о некоей, скатализированной внешними причинами, лихорадке поэтического книгоиздания, коснувшейся также и зумеров, то сегодня ситуация выровнялась. Говоря о Курской как об индикаторе (едва не сказала «инкубаторе») процессов современного литпространства, блуждающем маяке средь темных и мутных вод времени, думаю, мы не ошибаемся. Будучи ярко выраженной поэтической индивидуальностью, как актор «творческой среды», «книжного рынка» она, наоборот, стратегически типична.

Не только в количественном отношении Курская совпадает с траекторией времени, но и в тематическом. Лейтмотив новой поэтической книги-реквиема «Электрум» – прощание с матерью. Как мы помним, уходу матери была посвящена недавняя книга коллеги Даны Курской, поэта и издателя Александра Переверзина («Ежедневная пропасть», 2024). Подобно сборнику Переверзина, «Электрум» – вещь небольшая, если угодно, однотональная, она отчасти символ. Волшебный холм «Броккен» словно сменился усыпальницей из «Орестеи». Впрочем, не только девочка-смерть Электра, но и древняя лидийская монетка из сплава могла дать название сборнику – в этом случае идет ассоциация с оболом. Не один трагический античный, но и европейский главный мотив (здесь слышится и «комплекс Электры», разумеется) – обращение к ушедшему родителю – организует книгу. Тень отца Гамлета, daddy Сильвии Плат и более пугающие и древние фигуры стоят за перевернутым архетипом перешедшей на ту сторону Деметры, пока связанная с ней тонкой, но неразрывной нитью цветущая Персефона еще блуждает по земле.

аз есмь электрум. мне приснилась мама
она теперь почти уже не мама
она теперь здорова и не мама
но все-таки наверное она
мне хочется с тобою поделиться
вон там стоят мои глазные капли
закапай их в глаза поглубже чтобы
нам снились одинаковые сны

Любой поэт – если он поэт – находится не в «реальности», а в мире-двойнике, порожденном его вдохновением. Есть авторы, чей мир-двойник откровенное двоемирие, или хоррор, или лес «темной» поэзии, а бывает и пристанище Дагды и Морриган; но существуют и те певцы, социально-критическая лирика которых обманывает профана, вызывая слова о первичности, о «всё из жизни». Дана Курская, как известно, поэт-мистик, бытование ее героев погранично. И хотя о влиянии метареализма, «темной поэзии» можно рассуждать с большими оговорками, но и неоакмеизм (традиционализм) здесь влияет скорее на форму. Перепутье, где заблудшая душа постсимволизма встретилась с гиперреализмом торчащих из канавы коленок… Об архитектуре космоса Курской мы подробно писали ранее в «Лиterraтуре»[2]. Так что здесь кратко обозначим, что это перестроечное порубежье, где мир живых встречается с миром ушедших, время идет вспять, ночью метрополия соединяется с провинцией, а душа гулящего и забубенного тела – с душами тех, у кого уже нет плоти. Героиня, на первый взгляд травести и даже грубоватая «мужикобаба», на деле не революционное новшество, а лишь вариант лирического героя, движущегося по линии Есенин – Васильев – Корнилов. Тем не менее, в руках мастера она становится настоящим символом миллениума. Как мы знаем, «гаражный мир» вообще, то есть ностальгический позднесоветский провинциальный космос – один из самых устойчивых архипелагов поэзии нулевых. Считается, что в его основании находится музыка Бориса Рыжего, в данном случае формальные признаки Курская наследует по прямой. Есть и другие видные представители культуры песен об «обломках более развитой цивилизации», например Анна Мамаенко или Ната Сучкова. Но Курская не столь серьезна, поэтика «аттракциона», игры, страшной баллады (по определению В.И. Козлова) делает ее достаточно традиционную поэтическую форму источником не только для умопостроений, но и для получения удовольствия.

теперь мне очень страшно тридцать семь
и я одна отныне и совсем
но ты везде по городу паришь
как будто не Челябинск, а Париж
 
как будто смерти в нем ни разу нет
а есть такой прозрачный льдистый свет
и этот свет на крыши льется с неба
и я смотрю на тихие дома
по-детски хныча «мама мама ма»
и ночь меня укутывает снегом
как будто это снова ты сама

Но здесь мы должны говорить не об общих особенностях поэтики, а о той «четверти пути», которую в данный момент переживает поэтесса. В целом это путь эскапистский, хотя и не на синем драконе, и не на золотом драккаре. Раньше прятки происходили в мире детства, в дворовой истории за гаражом, теперь локация поменялась, космос расширился. Но ведь и масштаб драмы, как говорится, давно дорос до «просто статистики». Движение по линии потерь близких, дальних, коллег, иллюзий, исторических опор, даже формаций, подобно тому как змей сбрасывает кожу за кожей, привело поэта к размещению в настоящей дантовой системе координат, к попаданию в архетипическое европейское пространство. Согласна, и раньше в поэзии Курской присутствовал фольклорно-языческий мотив, однако локальный («местная мифология»), теперь же – глобальный. Избегание более «реалистического» внешнего мира обусловлено не только характером этого пространства, но и психотипом, личностью пишущего. Один из путей такого игнорирования происходящего за пределами комнаты (особенно когда в комнате тоже начинает происходить что-то невеселое) – приближение к небольшому предмету. Это не поэтизация быта или романтизация общечеловеческого, но сродни детскому поиску чудесного и загадочного – в страшном и неизбежном. Сочетание ребяческого и жуткого, игры с Танатосом и Эросом, конечно же, упирается не в христианскую, а в дохристианскую традицию. Как и сама способность в ничем не примечательном ходе событий, в обычных людях увидеть тайную дверь в волшебство – в их частичку Бога или же магию сотворения и ухода.

От всех людей останутся очки.
Вот у меня уже четыре штуки.
Четыре штуки – это восемь линз.
За каждой линзой в жизнь глядела жизнь.
Мои родные были близоруки.
 
Я дальнозоркая. Я вижу далеко,
как в небе созревает молоко,
как за штрих-кодом грифельных деревьев
с того разбитого осколочного дня
они стоят и смотрят на меня,
как будто я их вечное кочевье.

Композиция этой небольшой книги-прощания выстроена лишь пунктиром. Открываясь стихотворениями памяти матери, она касается жизни осиротевшей героини – сумеречного карнавала, в котором похмелье тревожного пробуждения сменяется вечерним привычным (не)весельем, и все постепенно погружается в предзимний сон-бред. Как герой Андрея Платонова кушал на гробе жены колбасу, так героиня Даны чередует плачи с попытками забыться, но плохо получается. Жизнь после смерти – какая она? Одиночество или свобода, когда прежняя семья и страна ушли, а теперь нужно открыть глаза и всмотреться в очертания державного мифа. Большой историей задувает за воротник, из провинции героиня переместилась в столицу, из отчего дома – в творческую и даже в «народную» семью – отчасти это печальная пародия на советскую идею народа как одной семьи. Ведь народ-то этот разрознен, чуден, сумеречен, не узнает друг друга, и это еще в лучшем случае. Мысли о главном, то есть имперские мотивы, венчают большую реальность, апокалиптические предчувствия крадутся в снах героини. Сегодня это называют «тоской по большой истории», «ностальгией по большому стилю», порой даже «от противного». В предыдущей книге Курской, «Спросите Кошкину», «Проигрался главный автомобиль», пока жители увлекались «Полем чудес». Здесь ситуация обратная – современники пытаются отыграться. Но что ждет их? «Се жених в полунощи грядет…»

^[1] Курская Д. Электрум. Челябинск: Издательство книжного магазина «Поэзия», 2025.

^[2] https://literratura.org/issue_criticism/5448-anna-alikevich-v-kvartalah-dalnih-nepechalnyh.html