Милостыня

Впрочем, кто знает, о чем думают в этой толкотне люди, входящие и выходящие на остановках, о чем, кроме того, чтобы скорее доехать, думают эти люди, входящие тут или там, чтобы выйти там или тут, люди совпадают, оказываются вместе в пределах вагона, где все заранее предопределено, хотя никто не знает, выйдем ли мы вместе, или я выйду раньше…
                      Хулио Кортасар. Рукопись, найденная в кармане

Почему мне пришло на ум отправляться каждое утро в город на автобусе, да еще в час пик? Может, потому что стеклянная будка остановки была видна из моего окна? По утрам там всегда многолюдно, автобусы подходят часто, люди послушно выстраиваются в очередь на посадку. Это начало маршрута, автобус приходит пустым. Мягко и плавно раскрывается входная дверь. Если идет дождь, люди поспешно закрывают зонтики, успевают кивнуть знакомым, перекинуться парой слов с водителем, затем спешат занять привычные места. Потом дверь закрывается и автобус уходит, оставляя опоздавших дожидаться следующего. В час пик ожидание недолгое, всего десять-пятнадцать минут, но даже за это время успевает накопиться небольшая очередь. В очереди попадаются люди с отрешенными, словно обращенными в себя, лицами. О чем они думают? Скорее всего, о чем-то тривиальном. Рассевшись, все достают телефоны. Молодые тут же начинают листать TikTоk, какая-нибудь девушка подкрашивает реснички, глядя в телефон, как в зеркальце. Мужчины. Что интересует мужчин? Новости? Может быть. Но скорее счет пропущенной вечером игры, прогноз котировок на фондовой бирже, мейл, вотсап, телеграм или заскок украдкой на последнее интимное видео. Быстрые ответы на звонок. Длительных разговоров по утрам обычно не бывает. С газетами попадаются все реже. Книг в руках нет ни у кого. Некоторые дремлют. У этих усталые лица уже с утра.

Мое любимое место у окна слева по ходу автобуса. Сидящие рядом всегда погружены в свои дела, но я чувствую их тепло. Наверное, это то, что мне нужно. Я помню все остановки, что не так уж сложно, учитывая частые поездки. Вообще-то, от моего дома до Нью-Йорка можно доехать минут за сорок, но, подбирая пассажиров, автобус крутится по улицам нескольких городков. Чем ближе к конечной остановке, тем больше в него набивается народу. Вот люди уже стоят в проходах. Иногда здесь вспыхивают короткие разговоры, чаще всего переговариваются знакомые. Я всегда смотрю в окно. Движущиеся картины завораживают. Самая любимая – река. То ленивая, чуть шевелящаяся под ранними лучами солнца, то темная, выплескивающая волны на берег. Иногда я могу задержать взгляд на неторопливой барже, или чайке, воссевшей на фонарный столб, или урне, опрокинутой ветром. Возле парома несколько человек торопливо выскочат из автобуса и побегут к трапу. Кто-нибудь на бегу поправит спадающую с плеча лямку сумки. У светофора мелькание вывесок прервет неторопливый старик с собакой.

Зимний пейзаж уныл, его не оживляют горящие с ночи витрины. Зато весна одаривает разнообразием оттенков красного с зеленым, а осень – ликующей охрой городских парков. Въезд в туннель означает скорое завершение поездки. Кажется, он прорыт под рекой. Поначалу, пока я не привыкла, меня это пугало, мне казалось, что автобусу тоже хочется выбраться из туннеля как можно скорее. Иначе зачем он несется с такой скоростью вдоль кафельных стен, освещенных искусственным светом. Клаустрофобия отступает, как только автобус вырывается из туннеля и взбирается по эстакаде к своей конечной остановке. Мне нравится слово «терминал». За ним тянутся термиты, термос, теремок… На вокзале каждый снова сам по себе.

С верхнего этажа мне видны люди, спешащие к выходу. Они напоминают растекающиеся молекулы или рассыпанные по полу бусинки. На часах без двадцати девять. Кто-то успевает забежать за стаканчиком кофе тут же на вокзале, кому-то уже не до этого. Спины, которым я гляжу вслед, кажутся мне озабоченными. Обычно так говорят о лицах, но в это время дня лица сливаются, я не вижу отдельных черт, зато могу разглядывать опережающие меня спины: плащи, куртки с хлястиками и без; оторвавшийся пояс тянется за кем-то по полу; джинсы, обтягивающие зады, и джинсы, висящие на задах; юбки узкие с разрезом, в котором мелькают стройные ножки на каблучках, и юбки, раздувающиеся под порывом набежавшего ветерка, как у Мерилин Монро в каком-то фильме; стоптанные каблуки старых туфель под спустившимися ниже пояса брюками; кроссовки всех видов и даже шлепанцы.

Избавиться от навязчивого темпа мидтауна можно, если повернуть к Гудзону и пойти дальше вниз. Здесь спокойнее, меньше спешащих людей. Попадаются улочки с булыжной мостовой, столики на тротуарах, как в Европе. Одно кафе у меня на примете. Я люблю заходить сюда. Девушки за стойкой думают, что я живу или работаю неподалеку. Иногда мы говорим о погоде или о планах на выходные. Какие у меня могут быть планы? Я просто пожимаю плечами, мол, ничего особенного. Впрочем, задав вопрос, никто не ожидает ответа. Здесь есть несколько завсегдатаев. Один всегда сидит с открытым лэптопом за столиком у окна. Пару раз я пробовала подглядеть, что у него в компьютере. Ничего не поняла. Какие-то иероглифы. Кажется, он китаец. В летние нежаркие дни он выходит с лэптопом и динамиком в садик напротив. Включает, довольно громко, танго и танцует – вернее, перебирает ногами, стоя на месте. Иногда, я ловлю себя на мысли, что хотела бы потанцевать с ним, но наверное, ему это не нужно.

В этом кафе у меня есть «свой» столик, откуда мне хорошо видна не только улица, но и все посетители. Здесь чисто и спокойно, обстановка немного «ретро». На стенах развешаны фотографии старого Манхэттена, у двери – стойка для зонтиков и деревянная вешалка для шляп и пальто. Кто-то даже читает газету. Иногда я вижу высокого пожилого джентльмена в галстуке, завязанном мягким бантом, и манишке. Довольно часто он засыпает, откинувшись на спинку потертого кресла. Есть у меня и любимицы. Хрупкая старушка с ходунками появляется в компании с дородной девушкой. У старушки крашеные волосы и слегка нарумяненные щеки. Если одна – кокетливая модница, то другая выглядит довольно неопрятно. Девушка, должно быть, давно махнула рукой на свою внешность – возможно, из-за того, что она чересчур толста. Это ей нисколько не мешает покупать пирожное с невероятным количеством крема. Подруги весело и шумно рассаживаются за каким-нибудь столиком, кажется, у них нет предпочтений, долго и вкусно пьют кофе, потом принимаются за кроссворд. Когда старушка устает, девушка извлекает из потрепанной сумки книжечку с судоку. Отгадывание цифр доставляет ей видимое удовольствие. Им так хорошо вдвоем, что я им завидую. Возможно, все бы изменилось, заговори я с ними, но я застенчива, поэтому просто ухожу.

Однажды неподалеку от того кафе разместился бездомный человек. День был жаркий, он спал прямо на тротуаре у стены, выставив пустой бумажный стаканчик для милостыни. «Ну вот, кому-то хуже, чем мне», – я опустила доллар в стаканчик. Немного замешкавшись на переходе, оглянулась на спящего. К нему неторопливо, опираясь на палочку, направлялся другой бездомный. Он был босой, с синими опухшими ногами. Эти ноги остановились возле бумажного стаканчика. Плакал мой доллар. И тут произошло невероятное: из какого-то потаенного кармана босой бездомный извлек доллар и, покачав головой, опустил его в тот самый стаканчик. Спящий так и спал, а босой, с трудом переступая опухшими ногами, медленно удалился. Возвращаясь домой в пустом автобусе, я улыбалась.