«Кричит над чайханою бедана…»

Бородатые люди в белом,
Золотая в воде луна…
Хороша и душой и телом
Старых грешников чайхана.

Пиалы там с зеленым чаем,
И у каждой особый вкус,
И часов мы не замечаем,
И куда-то исчезла грусть…

                                                                                                                Николай Тихонов

I

«…В древние времена рецепт приготовления чая был известен только в Китае. Слухи о чае распространились по всему свету, дошли до мудрецов и невежд, и каждый пытался как можно больше узнать о нем в соответствии с тем, каким он себе его представлял.

…Одни видели чайные кусты, но не обращали на них никакого внимания. Другим его предлагали испробовать, но они отказывались. Третьи владели чаем, но вместо того, чтобы пить, поклонялись ему…

Но вот пришел человек знания и сказал: “Тот, кто испытал, – знает. Кто не испытал – не знает. Вместо того чтобы произносить пустые речи о небесном напитке, предлагайте его людям… Те, кому чай понравится, попросят еще. Те, кому он не понравится, докажут, что недостойны сделаться его почитателями. Закройте же лавки красноречия и таинственности и откройте чайханы опыта…”

…От города к городу, от села к селу потекли по Шелковому пути караваны с чаем. Купцы, чем бы они ни торговали – нефритом, драгоценными камнями или шелком, – останавливаясь на отдых, приготавливали чай, если умели, и предлагали его местным жителям, – знали те о нем или нет. Так появились чайханы, которые строились на всем пути от Пекина до Бухары и Самарканда…»

                                         Иллюстрация из книги «Сказки дервишей»

Это – из «Сказания о чае», поведанного девять веков назад неким суфийским дервишем. Конечно, история эта аллегорическая, как все суфийские образы, и мотив, связанный с чаем, в ней символизирует поиск высшего знания. Но как же выразительна здесь каждая деталь и сколь колоритны сведения, которые можно извлечь из этой притчи! В первую очередь – об истории победного шествия «небесного напитка» по странам Востока, о пути, каким пришел к нам чай.

В первые века нашей эры он получил распространение в Китае – сначала среди южных, а потом и северных жителей страны. А к десятому веку чай вошел в число «семи необходимых вещей», без которых нельзя приготовить обед, – наряду с солью, соусом из сои, уксусом, а также рисом, маслом и дровами…

б

А вот как любопытно прослеживается «чайный» лейтмотив у английского путешественника Александра Бёрнса, посетившего в начале 30-х годов ХIХ века Бухоро-и-Шариф – «Благородную Бухару»:

«…В каждой части базара есть люди, занимающиеся приготовлением чая, который настаивается в больших самоварах вместо чайников и подогревается посредством металлической трубы. Страсть бухарцев к чаю выше всякого сравнения; они пьют его везде, во всякое время, разными способами: с сахаром и без сахара, с лимоном и без лимона, с жиром, с солью и т.д.

…Сотни ребятишек с ослами, нагруженными молоком, спешат со всех сторон на базар, где в хлопотливой толпе и продают свой товар в небольших cосудах. Как бы велико ни было количество привозимого молока, оно быстро исчезает перед чаепийцами этого великого города.

…Потом мы посетили духовную особу, присматривающую за гробницею; этот мулла потчевал нас чаем с корицею…

…Слуги готовили послеобеденный чай; визирь взял чашку и сказал нам: “Вы будете пить с нами чай, ибо вы люди книги и, кажется, имеете довольно правильные понятия об истине!”

Мы поклонились за такое предпочтение, с этих пор нас угощали чаем каждый раз, когда мы посещали министра…»

.

Примечательна, не правда ли, эта реплика восточного вельможи: право вкушать «небесный напиток» нужно заслужить – объемом и глубиной своих познаний и «правильными» понятиями об истине…

Уже по этому можно судить, сколько коннотаций связано с пристрастием к чаепитию и какую значимую роль играло оно на Востоке. А с ним – в неразрывной связке – и чайхана.

II

О чайхане и ее значении в жизни восточных народов писали многие и много. Интереснейшие тексты можно прочитать у самых разных авторов, от Гафура Гуляма до Александра Файнберга. Да и Есенин, проведший в 1921 году в Ташкенте почти три недели, хоть и лукаво «перевел стрелки» на Персию, – воспел все-таки узбекскую чайхану:

Сам чайханщик с круглыми плечами,
Чтобы славилась пред русским чайхана,
Угощает меня красным чаем
Вместо крепкой водки и вина…

В самом деле, куда же еще, как не в чайхану, мог первым делом повести своего друга-москвича ташкентский поэт Александр Ширяевец, чтобы дать ему представление об узбекском гостеприимстве и в целом о восточной экзотике?..

                                                 Александр Волков. «Гранатовая чайхана» (1924 г.)

Хорошо известно, что чайхана – это своеобразный клуб по интересам, место, где собираются не только затем, чтобы подолгу и со вкусом пить чай, но и обсуждать новости, обговаривать условия сделок или важных событий в жизни семьи: строительства дома, сватовства, траурных обрядов. Множество раз писалось и о том, что чайхана бывала ареной традиционных сражений острословов-аскиябозов или состязаний поэтов и бахши-сказителей – исполнителей знаменитых дастанов и узбекских шашмакомов. Проходили такие соревнования в форме эстафеты: первым берет слово и заодно осушает свою пиалу чая тот, кто взялся его разливать, а затем он передает пиалы по кругу – справа налево.  Круг чаепития – круг искрящегося юмора, словца с перчинкой…

Временами чайхана превращалась и в «музыкальный салон»: в прежние времена, да и теперь нередко здесь звучат традиционные национальные инструменты. А вот как описывается в повести Гафура Гуляма «Озорник» одна из крупных чайхан старого города, находившаяся «на повороте от молочного ряда к махалле Махкама»: «…играл граммофон, без умолку звучали старинные песни в исполнении Туйчи-хафиза, Хамракула-коры, Ходжи Абдул-Азиза или ферганских певиц. Места в чайхане всегда не хватало.  Посетители – в основном сыновья богатых торговцев – собирались вокруг дастархана, где были сахар, миндаль, фисташки, разные сладости, стояло варенье, зачастую красовался коньяк в соломенных плетенках. Гости весело горланили, рассказывали анекдоты, смеялись…»

Кстати, обратили внимание на слово «граммофон»? Да, в начале прошлого века одна из ташкентских чайхан стала, как пишет историк узбекистанской эстрады Александр Попов, практически первой «дискотекой» (понятно, без танцев, – в изначальном значении этого слова: «собрание грампластинок»). Невиданное доселе чудо – граммофон – появилось здесь в 1905 году.

«…В том дореволюционном “дискоклубе” крутили пластинки на граммофоне; люди приходили не только поесть, чаю попить, поговорить, но и граммофон послушать. Свидетельства о первой чайхане с граммофоном в Ташкенте сохранились в работах музыковедов Т. Вызго и Б. Насриддинова…

Слухи о чудесах “гирмофона” привлекали в чайхану множество людей. Это была своего рода тематическая программа прослушивания музыки, с чего, к слову, начинали и первые ташкентские дискотеки. На открытие чайханы пригласили известного певца Муллу Туйчи Ташмухамедова[1]. Мулла Туйчи выступил с разъяснением секретов “пения” граммофона, рассеяв недоверие местных скептиков…»[2]

.

А Абдулла Каххар в своих «Сказках о былом» писал, что когда ребенком впервые увидел граммофон (опять-таки в чайхане), то подумал, что внутри ящика с трубой, похожей на огромный цветок, сидит много маленьких поющих человечков…

Так что и эта неожиданная роль – прообраза современных дискоклубов – выпала когда-то чайхане.

…Чайханэ – бедана и палас.
Над землею развешен адрас,
И висит посредине поднос,
Много золота мне он принес.
Чайханэ – бедана и палас…

Это стихотворение написал Александр Волков, автор знаменитой «Гранатовой чайханы». Кстати, не случайно художники всегда любили писать чайхану: тот же Волков, Юрий Талдыкин, Еремей Бурцев, многие другие… Уютное, тенистое местечко под раскидистыми кронами деревьев, над полноводным арыком или на берегу хауза; по дружескому кругу передается пиала с чаем, а в подвешенной у входа клетке подает голос неизменная бедана – перепелка… Чем не мечта живописца? Тут тебе и красивая натура, и колоритные типажи – которые, кстати, спокойно пьют чай и никуда не торопятся…

.

Именно такая безмятежная, мирная картина, не правда ли, традиционно встает в воображении, когда говоришь о восточной чайхане.

.

Но, как у всякого сложного социального организма, у азиатской чайханы есть десятки ликов и не такое уж благостное прошлое.

Искрой, высвечивающей это прошлое, воспринимаются строки, написанные более ста лет назад, в десятых годах ХХ века:

…В сапфирной мгле мне чайхана видна.
Фонарь горит, зовя призывом алым,
За ним другой… Как грузным опахалом,
Пахнула страстью древнею страна.
 
Задел халат меня в проходе тесном…
Куда иду я в городе безвестном?
Я чую дым и запах душных губ,
 
Меня влекут посулами дурманов
Глухие стоны томных барабанов
И хрипы напрягающихся труб…[3]

Согласитесь, довольно неожиданный, непривычный для современного слуха, – слишком, если угодно, чувственный образный ряд возникает здесь в связи с чайханой: древняя страсть, «запах душных губ», посулы дурманов, напрягающиеся трубы, фонарь, зовущий «алым призывом» (!)…

Написаны эти строчки русским поэтом, вовсе не отличавшимся высокомерием европейца, более того – беззаветно влюбившимся в Туркестан. И, может быть, именно пристрастным взглядом влюбленного подмечавшим многое укрытое и тайное.

Многопестрый базар, под чалмою томительный взгляд,
Аромат истлеваний и ветер любовной отравы;
Азия – желтый песок и колючие желтые травы…
Азия – розовых роз купы над глиной оград…[4]

«…Любимое место для сидения сартов – чайхана. В таких чайных обязательно устраивается навес над открытой террасой, а внутри – диванчики.

…Издалека, из сартовских садов, доносятся звуки “дойры” (бубна) танцующих мальчиков… Там засиделись кутилы… И вдруг ночную тишину разрезают восторженные вопли и взвизгивания поклонников…

Точно сказка из “Тысячи и одной ночи”…»

Это уже – Всеволод Стратонов, замечательный ученый-астрофизик, который был вынужден покинуть советскую Россию в 1922 году, но до этого успел побывать в Средней Азии, работал в Ташкентской обсерватории, многое сделал для организации высшего образования здесь и оставил нам ценные воспоминания об этом крае. Упоминает Стратонов и об излюбленном в Туркестане того времени зрелищно-развлекательном действе – представлении с песнями и танцами мальчиков-подростков. Это его звуки доносятся из «сартовских садов»…

                                                  Александр Волков. «Чайханы Старого города» (1926)

«…В теплое время года сарты очень любят посещать свои чайханы, устраиваемые в садах. Во внутреннем помещении чайханы происходят скрываемые от русского полицейского глаза развлечения сартов…

…Уже город затих, жизнь на улицах замерла, как будто все спит… Но жизнь кипит в закрытых от постороннего глаза внутренних дворах, садовых чайханах. Слышится заунывная восточная музыка и удары бубна. Под них пляшут в чайханах разряженные, точно женщины, мальчики. При особо сладострастных телодвижениях танцоров далеко по окрестностям разносится дружное, восторженное взвизгивание…

…Развлечения с мальчиками были запрещены русской властью, но они так сильно въелись в нравы народа, что вывести их тогда еще не было возможно. К тому же присутствие бачей чайханчи маскировали тем, будто это – просто мальчики для услуг в их чайханах»[5].

Искусство специально обученных юных красавцев-танцоров было одним из тех чудес, которыми удивила Средняя Азия русских. Упоминание о них, как об одном из излюбленных развлечений тимуридской знати, находим еще в «Бабур-наме». Этот мотив не раз отражен и у художников, работавших здесь: В. Верещагина, Усто Мумина, причем «ареной» их сюжетов чаще всего выступает именно чайхана.

Русские власти в Туркестане, заставшие этот обычай в его разгаре, однозначно не одобряли подобного увлечения местного населения; звучали резкие выступления на эту тему, в том числе «Долой бачей» Н.С. Лыкошина и другие. Верещагин, по одной из версий, уничтожил свою работу «Бача и его поклонники», вызвавшую недовольство туркестанского генерал-губернатора К.П. фон Кауфмана «безнравственностью» темы. Сегодня представление об этом полотне, написанном в 1868 году, можно составить только по дошедшей до нас черно-белой фотографии.

                                              Репродукция картины В. Верещагина «Бача и его поклонники»

Обычай использовать подростков – танцоров и певцов – для услаждения мужчин критиковали не только российские ревнители нравов, но и мусульманские пуристы, и западные просветители. «Пока [он] кружится, наблюдаю за толпой, настолько загипнотизированной, что забывают обо всем и ничего не видят перед собой, – писал в конце XIX века этнограф, археолог, исследователь культуры Средней Азии Леон Барщевский. – Толпа вопит во все горло, лица горят, глаза светятся странным светом…»

                                     Юные танцоры в городе Кулябе. Фото Леона Барщевского (примерно 1895 г.) 

Между тем, роль бачей вовсе не сводилась исключительно к интимным услугам. «Конечно, – замечает современный российский историк, этнолог и антрополог Сергей Абашин, – присутствовал и этот аспект, из песни слов не выкинешь, но нельзя все сводить лишь к такому пониманию».

«…Это танец, это искусство. Это было до нас и это будет всегда!» – пытается втолковать чайханщик русскому офицеру в пьесе М. Вайля и Д. Тихомирова «Радение с гранатом», отвечая на упреки в безнравственности представлений бачей. – «Это будет всегда, если кто-то не положит этому конец», – отвечает тот.

.

И конец «этому» действительно был положен. Упоминания у Липскерова о «томительном взгляде под чалмою», у Стратонова о «восторженных воплях поклонников бачей», относящиеся к началу ХХ века, можно считать одними из последних свидетельств о явлении, долгое время столь же неотделимом от восприятия Средней Азии, как и сама чайхана.

III

 
…Прямого месяца лучина,
мечети круглая стена.
В развалах лип медоточивых
не умолкает бедана.
 
А под недвижною чинарой
в пустой открытой чайхане
худой старик у самовара
лежит спокойно на спине.
 
Сплетая тени над колодцем,
струится юная лоза.
И месяц через листья льется
в его открытые глаза[6].

Начало ХХ века и октябрьский переворот в России открыли еще одну, довольно своеобразную страницу в долгой и сложной истории узбекской чайханы. Страницу, давшую новое, весьма неожиданное содержание метафоре поэта, писавшего об «алом призыве чайханы».

Пришедшие к власти большевики отнюдь не отличались осторожностью и либерализмом прежних колониальных властей в Туркестане, избегавших слишком грубо вмешиваться во внутренние дела местного населения. Так же, как и многим другим явлениям, свойственным исторически сложившемуся укладу жизни, танцам мальчиков в чайханах был, как уже сказано, положен конец – по-большевистски решительно и вполне безжалостно. И без того полузапретный, обычай этот отныне был полностью искоренен.

Но оставить столь мощные центры людского притяжения, как чайханы, просто местом отдыха и «безыдейного» времяпрепровождения новая власть, конечно, не могла. И началось теперь уже идеологическое наступление на чайхану.

«Чайханы (чайные) играют очень крупную роль в жизни оседлого населения Средней Азии. Чайхана существует в каждом кишлаке и является своеобразным клубом, где вырабатывается общественное мнение. Ясно поэтому, какое большое значение могла бы иметь организация с культурно-просветительными целями широкой сети красных чайных»[7].

И «широкая сеть красных чайных» была создана. Теперь это были центры новой массовой культуры – оснащенные политическими лозунгами, «украшенные» портретами советских вождей. Здесь можно было почитать свежие газеты, брошюры, перед посетителями чайханы выступали лекторы… – словом, не столько место отдыха, сколько изба-читальня вкупе с красным уголком. На базе чайхан организовывались и женские клубы.

          Широко известный снимок 1931 года – «Узбеки слушают радиопередачу в красной чайхане» 

Уже в начале 1930-х годов пресса писала:

«…Деятельность красных чайхан, красных юрт, красных чумов вносит большой вклад в ликвидацию неграмотности, в подъем политической активности масс, формирование у них сознательности и трудового энтузиазма, в создание благоприятных условий для подъема их культурного уровня. Эти культурно-просветительные учреждения нового типа создали отправную базу для завоевания новых высот культуры. Нельзя недооценивать вклад красных чайхан в просвещение народных масс, особенно в сельской глубинке».

Надо отдать справедливость: красные чайханы в 1920-е – 1930-е годы в Средней Азии действительно сыграли огромную роль в ликвидации неграмотности, распространении знаний среди крестьянства, приобщении его к достижениям науки и культуры. «Большевики, – пишут современные исследователи В. Беляев и Т. Савченко, – успешно решили эту проблему, на которую, по выводам царской комиссии, требовалось около 300–400 лет».

.

Однако, при всех безусловных заслугах в организации ликбеза и просвещении неграмотных масс населения, – главной, первоочередной задачей, стоявшей перед новой чайханой, была другая: агитационно-пропагандистская работа, призванная всемерно способствовать коллективизации села и насаждению советской идеологии. В идеале каждый посетитель чайханы должен был уйти из нее хоть немного более «политически подкованным», чем до прихода сюда. Времяпрепровождение просто за отдыхом и чаепитием клеймилось как пустое и «безыдейное». Газетные статьи, карикатуры сформировали негативный образ чайханы как символа феодальных пережитков, «места, где собираются болтуны и бездельники». На рисунках в узбекском сатирическом журнале «Муштум» представали пузатые завсегдатаи чайханы, во время хлопкоуборочной страды отдыхающие на мягких подушках топчанов, в то время как женщины работают на полях.

И все же, и все же… Сама природа чайханы, этого уникального социального организма, противилась идее превращения ее в агитклуб. По-прежнему определяющими для ее бытования оставались основополагающие институты народного быта, с которых некогда начиналась чайхана, – свадебные и поминальные ритуалы. А еще – острый, незашоренный взгляд на все происходящее вокруг, меткое и точное народное словцо.

                                  Юрий Талдыкин. «Чайхана в Шахимардане» (1969)

IV

 …Песнотворцы милые Азии,
Из далеких вам лет привет.
Больше нет чайханы той разве?
Отвечает мне эхо: нет!
 
Нет и друга Гафура Гуляма,
Айбека нашего нет,
Чайханы нет в зеленой раме,
В арыке лишь лунный свет…[8]

В самом деле, что же сохранилось сегодня от той, старой, традиционной чайханы, о которой с такой тоской вспоминает поэт?

Да самая суть и сохранилась. Миновали многие коллизии, связанные с чайханой, этим первым на мусульманском Востоке общественно-бытовым институтом. В далеком прошлом остались завораживающие представления гибких мальчиков-танцоров, а знаменитые некогда петушиные и перепелиные бои, упоминание о которых встречается еще в записках султана Хусейна Байкара, сегодня если и увидишь в чайхане, то очень редко и, конечно, в менее жестоком варианте, чем в прежние времена. Но и ныне чайхана остается центром притяжения для людей, соответствуя своему главному назначению, которое кто-то определил как «долгий разговор добрых людей». И в наше время, как встарь, есть почти в каждой чайхане свои авторитеты – аксакалы, из самых уважаемых людей махалли, к чьему мнению прислушиваются все. Как ведется, им воздает почет и чайханщик: подойдет к дастархану, за которым они восседают, вежливо поздоровается, расспросит о самочувствии, протянет чайник-другой ароматного напитка и обязательно выслушает оценку досточтимых гостей: каков нынче чай на вкус, хорошо ли заварен…

Если перелить раз – он еще не чай,
А поток весенний, мутный сай.
Во второй раз – не прозрачен все ж,
Ну а в третий раз – вроде с маслом схож.
На четвертый раз лишь получай
Настоящий чай, зеленый чай[9].

Неизменными остались и многие другие ритуалы чайханы, некогда поражавшие путешественников, в том числе уже упоминавшегося Всеволода Стратонова: «“Чайханчи” (владелец чайханы) подает гостям чай в чашках без блюдечек… Держат чашки снизу концами пальцев. Чай потребляют в громадном количестве. Этим делом занимаются часами, сидя с внешним невозмутимым спокойствием, как будто ничем не интересуясь, но на самом деле зорко следя за происходящим на улице…»

Примечательна последняя фраза в этом наблюдении русского ученого: «…сидя с внешним невозмутимым спокойствием, как будто ничем не интересуясь, но на самом деле зорко следя за происходящим на улице». Не это ли в какой-то мере объясняет принципиальную разницу между традициями чайханы и, скажем, поведением завсегдатаев где-нибудь в европейском кафе? Во втором случае посетители пришли выпить чашку кофе или пропустить стаканчик вина; влюбленные могут назначить здесь свидание, деловые люди – обсудить вопросы бизнеса, но в любом случае – все заняты собой, мало интересуясь внешним миром.

Тем же, кто живет или жил под благословенным небом Азии, хорошо известно: завсегдатаев наших чайхан касается всё! Как и столетия назад, здесь по-прежнему обсуждаются серьезные мировые проблемы или мелкие семейные события, а в беседе за пиалой зеленого чая можно узнать обо всех происшествиях – от тех, что случились в другой части света, до ссоры в соседнем дворе. Предметом обсуждения могут быть и виды на урожай дынь, и турецкий телесериал, и новый участковый, и что выгоднее купить – «Спарк» или «Нексию»… – словом, от текущих забот махалли до большой международной политики. При этом в чайхане не спорят – в чайхане ищут истину!

…Едва убрал чайханщик вертела,
вновь началась словесная игра.
И взвился смех. И над супой с гостями
вкруг лампочки забилась мошкара.
…Кричит над чайханою бедана,
над клеткой стынет белая луна,
за речкой меркнет золото заката,
свой юбилей справляет чайхана![10]

Течет неспешный разговор, передается по кругу пиала с дымящимся чаем. Едва наполненная – знак уважения к гостю, которому дается возможность поскорее отведать чай: налитый до половины, он быстрее остывает. Если же человек наливает пиалу до краев, о нем скажут – он пришел сюда чай пить. И это значит – в толковые, обстоятельные собеседники не годится. Ведь для людей понимающих чаепитие испокон веков было лишь предлогом для того, чтобы собраться с друзьями в урочный час и неторопливо, со вкусом потолковать о жизни…

Так что и сегодня в чайхане все по-прежнему – так, как было столетиями. И как прежде, завораживаются этой душевной восточной традицией заезжие гости. Вот только… будут ли еще когда-нибудь звучать, как бывало, в узбекской чайхане посвященные ей строки русских поэтов, влюбленных в Азию?..

…И стихов, словно звезд, немало
Потеряло в арыке след,
Оживлялись тут аксакалы
В самой дружеской из бесед…
 
Нет друзей уж на свете белом,
А ведь как же была она
Хороша и душой и телом,
Старых грешников чайхана!..^[11]

^[1] Туйчи Хафиз Ташмухамедов (1868–1943) – узбекский певец, знаток народной музыки и макомов, пионер грамзаписи в Туркестане, чье имя потом носил Ташкентский завод грампластинок.

^[2] Попов А. Страницы истории музыкальной эстрады Узбекистана. (https://nuz.uz/2023/04/20/straniczy-istorii-muzykalnoj-estrady-uzbekistana-chajhona-s-grammofonom/)

^[3] Из стихотворения Константина Липскерова «Песок и розы».

^[4] Из стихотворения Константина Липскерова «Азия».

^[5] Стратонов В. По волнам жизни. Восток Свыше. 2017, № 4(XLII),

^[6] Из стихотворения Александра Файнберга «Ночь».

^[7] Справочник «СССР по районам: Средне-Азиатские республики», 1927 г.

^[8] Из стихотворения Николая Тихонова «Вечерняя чайхана стариков в Ташкенте».

^[9] Стихотворение Миртемира.

^[10] Из поэмы Александра Файнберга «Струна рубайята».

^[11] Из стихотворения Николая Тихонова «Вечерняя чайхана стариков в Ташкенте».