Избранное

Семена Гринберга, ушедшего от нас на этой неделе, принято считать «недооцененным поэтом». Что это значит? Недооцененным кем? Современными ему критическими обзорами? Комитетами и жюри литературных премий? Составителями школьных и университетских хрестоматий?

Не знаю, не знаю. По моему опыту, любой мало-мальски понимающий в стихах человек попросту не может с первых же нескольких строчек не оценить масштаб его дарования, его уникальную интонацию, его особенный словарь, вобравший в себя всю огромную толщу русского языка – от церковно-славянских окончаний до израильского «русита»; не может не поразиться яркости неожиданных, по ходу дела отпущенных метафор, сочетанию разговорной речи с внезапно внедренным «высоким штилем» и поразительно уместными вкраплениями явных и неявных культурных кодов и литературных цитат.

Гринберг был и останется большим поэтом, который монопольно разрабатывал свою и только свою ниву – без вторичности и заимствования, без перепева чужих мотивов; останется певцом своих и только своих песен, живописцем своих и только своих картин. Например, такой, московской:

Я вышел заполночь и посмотрел окрест.
На площади, где Юрий освещенный
Над нею водрузил свой долгорукий жест,
Мужик, издалека похожий на бочонок,
Вблизи торчал, как позабытый шест.
Просеменили мне наперерез
Две запоздалицы – барашек и козленок…
Метро закроют! – времени в обрез.
Водителем троллейбус оснащенный
Катил по заводи ненаселенных мест.
Последний спутник нынешнего дня,
Ни слова вымолвить, ни осушить стакана,
Он подберет и уведет меня
От бронзовых коленок истукана,
Руки простертыя и ног его коня.

Только взгляните на этот текст – на его многослойность (от пушкинского медного истукана до последнего троллейбуса Окуджавы), на его внезапные словосочетания (долгорукий жест Долгорукого, две запоздалицы, оснащенный водителем троллейбус, заводь ненаселенных мест), на свободное и поразительно уместное использование архаики (заполночь, окрест, водрузил, осушить, простертыя) – такое уникальное сочетание можно отыскать лишь у него, у Семена Гринберга.

А вот, уже годы спустя, в Иерусалиме:

То ли в Устныя Торе или Рут Мегилат,
То ли было взаправду или так говорят,
Возвращалась Наоми из Моава в Эфрат,
А Бейт-Лехем – сплошные мечети.

И пришла, поднялась на вершину холма,
И смотрела на город красивый весьма,
Где возвысился новый квартал Ар-Хома
И сновали еврейские дети.

Дело прошлое, много воды утекло,
Что ни год отступает Кинерет,
Баклажаны не шекель, а два пятьдесят за кило
И стреляют везде, а не только в районе Гило.

Разве это не прекрасно? Где еще вы увидите такое редчайшее сочетание прошлого с будущим, души с местом, неба с землей, танахических Имен со старорусскими словами, которые обретают в соседстве с ивритом какие-то новые, невиданные значения и смыслы?

В стихах Гринберга дышит эпоха – и не только в стихах.

Несколько лет тому назад Семен Гринберг выпустил (совместно со своим некогда московским, а ныне берлинским другом Александром Лайко) книгу под названием «Выбранные места из переписки друзей». Книга вышла малым тиражом и разошлась по друзьям и знакомым в Израиле и в Германии, то есть тоже, видимо, относится к категории «недооцененных». Читается, однако, взахлеб (я проглотил за день).

Эпистолярный жанр редко трогает по-настоящему – но только не в этом случае, где, как и в стихах, видны масштаб личности, своеобычный талант, прекрасная работа со словом – и, как результат – непререкаемое уважение и высокая оценка со стороны тех, кто действительно понимает.

Назвать ли его после всего этого «недооцененным»? Не знаю, как у кого, а у меня язык не поворачивается. Надеюсь, что Судья Праведный, перед лицом которого стоит сейчас большой поэт Семен Гринберг, придерживается такой же точки зрения.

Алекс Тарн

* * *
Вдоль ограждения бензоколонки
(Навстречу, кто в Хеврон, Бейт-Лехем ли на Рождество)
Иду себе опавшею листвой,
Когда приблизилось лицо благородной негритянки
С пучком над головой.
Кто краше женщины всегда темноволосой,
Напомнившей цветок?
Шоссе перебегают овцы
Движеньями похожих ног.
Слов не достанет рассказать, куда иду за ними.
Туда ли, где бывал и был,
Пил воду, чистил апельсины,
И между дольками и долями чужими
Искал свою и находил.

* * *
Я побывал тут пару лет назад,
И ничего с тех пор не изменилось
В обличье белокаменных жилищ,
Ну, разве что трава поверх оград,
Напоминая долгополый плащ,
Просунулась, перевалилась.
И повернул еще. Фалафельная Шая
Была уже открыта, но пуста.
Вошла с любимой надписью ШАЛОМ
На месте, так сказать, наперсного креста
Красивая и молодая
И разместила ноги под столом.

* * *
Стакан, нет, два стакана красного вина –
Часть натюрморта на стене конторы.
Не знаю, кто его таким красивым написал.
Стол, освещенный солнцем из окна,
Покрытый белой тканью, на котором
На блюде баклажановый овал.

Помимо этого и прочих овощей:
Чилийский перец, лук, маслины, помидоры,
Стеклянный таз грибов (похоже, мухоморы),
Стоящий просто так, я бы сказал, ничей.

Еще кувшин цветов. И женская рука,
Что обошла кругом и все предусмотрела,
И до всего коснулася слегка,
А после канула, как и лицо, и тело.

ОДНОГОДКИ

Еще один ушел. А в общем, всякий раз
Припоминал, как по Москве шатались,
И женщины преследовали нас,
В том смысле, что повсюду попадались.

Прелестницы, в одеждах колдовских,
Умелицы походки грациозной,
Встречались в самых неожиданных местах,
В скульптурных, скажем, мастерских,
Что были в церкви Троицы в Листах
На Сретенке у площади Колхозной.

* * *

                                             Е.Ф.

Все стало новое – и люди, и страна.
Теперь припоминаемы едва,
Поцарствовали Пригов с Рубинштейном.
Советский был Союз, пришла ему хана,
Потом и «молодость ушла с ея портвейном»
И чем-то там еще благоговейным…
Хваленье молвившей сии проникновенные слова.

* * *
                                              S.S.

Пока мы пили, выпал первый снег.
Почти от Белорусского вокзала
Сплошным, пушистым, белым укатало
Весь ленинградский, так сказать, проспект.

И пух небесный был над головой,
Кружа и опадая постепенно.
Ажурный дом в начале Беговой,
За коим шли кирпичные дома,
Казался необыкновенным,
Чудной была и улица сама.

По ней до Хорошевского шоссе
Я знаю, бегала с косичками, как все,
Которая моей могла бы стать женою.

На этот счет совсем в иных местах
Бреду и рассуждаю сам с собою,
И поневоле наблюдаю, как
С пригорка, где намусорили ели,
Сползает облако к монастырю Креста.
Над местом, где почил известный Руставели,
Мерцает силуэт трамвайного моста.

* * *
Приснилось мне, что мне приснился сон.
Во сне, который первый, настоящий,
Был стол накрыт на несколько персон
И я сидел со всеми наравне,
И вышел, как бы выразиться проще,
И постоял, приблизившись к стене.

И поднял голову. Полночное светило
Посередине купола светило,
Цикады опадали на траву,
Все шевелилось и происходило
Как наяву.