Из цикла «Колесо обозрения»

*  *  *
Гроздь переулков висит на горе – початки
кукурузы в крупном зерне брусчатки,
мечутся молодняка верховые стаи,
мечены алыми шелковыми крестами,
тонкие лица вспыхивают, как свечки.
Век – это снайпер, стреляющий без осечки
по человекам и духам, зверям и травам,
по виноватым, но чаще всего – по правым.
Тело толпы, шевелящее плавниками
нежных знамен, текучими облаками,
звездной пылью клубится в ущельях улиц,
кровь проступает – цвета киндзмараули.
Серые камни, охваченные ознобом,
воздух, пропитанный пряным, горючим – словом,
лавочку букинист открывал напрасно:
тронешь краюшку империи – брызнет красным.

*  *  *
Желтоглаза жарища тифлисская,
бьет по темени, как молоток,
всё беги от нее, всё выискивай
неистраченной тени глоток.

Но как только с небес выливается
этот приторный знойный шербет,
на моей открывается улице
белый сахар, Кавказский хребет.

А за ним пулеметчица Анка,
привалившись к Чапаю, лежит,
и Набоков на маленьких санках
за большим махаоном летит,

а за ними земля-самобранка,
мелкий снег, ледяные круги.
Катька, Катька, зачем тебе ранка
возле родинки алой – беги!

*  *  *
Не губы, нет, ты что, не губы, нет,
не эти розоватые, с которых –
вот именно, срываются, сюжет
совсем не в том – вот именно, как порох,

срываются негромкие – ну да,
но в них всё время коротит, искрится
смятение, какая-то беда,
и если целовать – то лучше листья,

по одному, украдкой, на бегу
то смуглые, то светлые, как рислинг,
но губы – нет, не то что не могу,
и дотянусь – но не имеет смысла,

ведь целоваться – это как молиться,
как бормотать неслышную строку,
не губы, нет, не губы – только листья,
поднять и прижимать к щеке, к виску.

*  *  *
Изгнаны, причтены к злодеям,
каждый хвостат, рогат,
что мы еще учиним, затеем,
брат релокант?
Как там – предатели-поджигатели,
вечным путем
посланные к ебене матери,
мы поплывем на подводном катере,
и мы ее найдём
там, где ее закопали, спрятали –
в сердце своем,
с детства исколотом красными звездами,
башнями острыми,
нежными рострами.
Выпьем? – Не пьем,
ибо сидим на колесах, приглушены
ими, как рощи – каплями, лужами,
может, с ума не сойдем,
правда, похоже, сходить-то не с чего,
каши на ужин свари себе гречневой,
а остановку объявят конечную –
там, за мостом.

*  *  *
Осенние любовники по листьям шуршащим,
по листьям, хрустящим под ногой, как карамель,
осенние любовники – за счастьем, за счастьем
один успел, другой устал, а третий оробел.

Остриг тугие локоны ветер-парикмахер
с акации – да вот они валяются, ну что ж,
а эти на платане тверды, как жженый сахар,
и никакими ножницами их не возьмешь.

А в лавке помидоры уже подорожали,
но мелкий виноград – почти что даровой,
а в небе облака повисли – дирижабли,
нечаянно вернувшиеся с первой мировой.

Лежит на ладони осенний воздух клейкий,
течет густое солнце у нас над головой,
осенние любовники прилипли к скамейке,
но это, к сожалению, уже не мы с тобой.

*  *  *
Ходим-бродим, по старинным
переулкам кружим,
вы откуда, может, кинем
кости в “Revolution”,
а не в бар – тогда к подруге,
где вчера сидели,
ходит косячок по кругу,
льется ркацители,
долго париться не будем,
так, столетье с гаком –
то ли Бергман, то ли Бунин,
всё одно Булгаков,
да и кто их просечет,
этих прошлых гениев,
ходит-ходит косячок –
клево? – боле-менее.
Спойте нам, сыграйте, но
не травите сказки,
нам сегодня все равно –
Вагнер или Хаски.
Ни Мирона, ни хрена,
ни Егора Летова,
что война, где война –
нам-то фиолетово.

*  *  *
От любви до любви – километры,
звездный сор, проходные дворы,
гололед, а от смерти до смерти
только шаг, только дверь отвори.

От любви до любви миллионы
световых незадернутых штор,
а от смерти до смерти – зеленый
коммунальный пустой коридор,

лютой лампочки пыльной дрожанье,
табурет, таракан за ведром
и в распахнутой рваной пижаме
сумасшедший сосед с топором.

А от жизни до жизни, до vita
nova, до костяной, лубяной –
как до поля в деревне забытой,
как до кухни в избе ледовитой,
как до встречи с чужою женой.

*  *  *
Жизнь запускается с колес,
с пяти секунд, с шести полос,
и если даже под откос,
то это жизнь, которой не было
еще вчера, когда привык,
что всё, что видишь – черновик,
а тут – написанные набело

веревки виноградных жил,
оплетшие в длину и вширь
прозрачный город, как бутыль,
и вроде бы не пил, а весело,
а в винном погребке сидит
душою князь, лицом бандит –
зайдешь, перекрестившись мысленно.

А твой картофельный росток
души между кирпичных строк
уже прозяб, уже просек –
пока не вышибет из рук тебе
твой мир, что ты хранил, хитер,
жизнь не заводится, стартер
не крутится – смотри инструкцию.

*  *  *
Предместье, предсмертье, предсердье, предзимье,
хотя бы не думать о зимней резине,
предгрозье, предзвучье, предгорье, предболье,
предвестье, предкровье, а летом на море –
и что там в наборе – и как там в Гоморре,
а белые розы цветут

на дворике заднем, на синем, на черном,
на чем-то решетчатом и обреченном,
надтреснутом, тесном – зима нипочем им,
да разве же это зима.

Преддверье, предсердье, подполье, куда там
рванет в темноте отвязавшийся атом,
отчалим, когда разберемся по датам,
потреплемся лучше с торговцем поддатым,
а с чем эти банки, наверное, с ядом,
зеленые груши почем?

А где же пальто-то – за адом, за бредом
поедем за белыми розами следом,
за серой, за пеплом, за дымом, за летом
Господним – пора недомой.

*  *  *

И если выпадают годы странствий
студенту, а не старому козлу,
которому пора сидеть на печке
в какой-нибудь Окуловке, Опочке,
в Коньково, и уже поздняк метаться
за грантами и семенить к столу,
не для него накрытому – тогда бы
еще туда-сюда,
                         .но если дамбу
снесло, и всем вповалку на полу
барахтаться, и молодым, и старым –
тогда чего, тогда уж чай заварим,
в конце концов, мы получили даром
и этот день, и эту синеву,
любое время кажется зашкваром,
а на небрежной набережной Мтквари,
в буграх, как эрмитажные атланты,
еще не облетевшие платаны
стоят, вцепившись в мертвую листву.

*  *  *
Отпустите мою голову,
до чего она болит,
и расплавленное олово
под мостом бежит, бежит,

за платановыми вихрями
ни живых, ни мертвых нет,
дай-ка сигаретку выкурю,
не курила двадцать лет.

А случайного прохожего
на мосту колотит дрожь,
на кого же, на кого же он
так случайно не похож,

а сидеть бы девке в тереме,
а не шляться по двору,
зажигалочка потеряна,
гаснет спичка на ветру.

*  *  *
Виноград войны на моей ладони,
виноград любви, виноград погони,
с плотной шкуркой черная «изабелла»,
а зачем я здесь, я уже забыла.
Обхожу собаку и глажу кошку,
покупаю чашку, тарелку, ложку,
и на чем забыться, и чем укрыться,
отвернувшись к стене виноватым рыльцем.
Кирпичи осыпаются. Бестолково
утекают дни в решето балкона,
кто на юге будет считать минуты!
На воротах львы, во дворах раздуты
паруса белья – вот сейчас отчалим,
на скамейке старуха с лицом печальным.
Ресторанчик полон – пойдешь направо,
а пойдешь налево – польется лава,
виноград толпы в площадном точиле
сапогами давят, как их учили,
вот оно как бродит, вино свободы –
по усам течет по последней моде,
ну а в рот ни капли не попадает,
всюду черные латники бьют джедаев.

Поздно, ветрено, мчится вода глухая
под мостами тяжкими, набухает
на карнизе лоза узловатой веной,
кипарис спилили, который стену
проломил корнями, как кулаками,
кустик, миска с водой, чтобы псы лакали,
деревянный забор, и везде за мною
по брусчатке волочится шлейф с Невою –
как ночная рубашка из-под халата
безымянной тени шестой палаты.