Два стихотворения

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Выдающийся английский писатель Джозеф Редьярд Киплинг родился в Мумбаи, тогда – Бомбее, в колониальной Индии, колоритной, пестрой, благодатной. Туда он вернулся 17-летним после десяти травматичных лет учебы в английских школах и, работая журналистом, познавая страну вширь и вглубь, одновременно начал писать. Живая подлинность его рассказов плюс суровая свежесть колониальной фактуры быстро захватили читателей как в самой Индии, так и в метрополии, куда он въехал в свои 23 года уже признанным прозаиком и поэтом. И истовым бардом Британской империи, с ее амбициями и нормами, с ее опорной фигурой «англичанина на все времена», на которой сошлись у Киплинга литературный и личный нарративы.

Империи, империализму (реальному, а не плакатному) и британской идентичности как сплаву стоицизма, долга, миссии цивилизовывать «меньшие нации» и сознания самодовлеющей, непререкаемой силы Киплинг посвятил большую часть своей яркой, многогранной жизни – и невероятно успешной литературной карьеры. Вышедшая в 1894 году «Книга джунглей» принесла ему мировую известность, а в 1907-м Редьярд Киплинг первым из английских писателей был удостоен Нобелевской премии.

И хотя после Первой мировой войны империалистические воззрения Киплинга обусловили его растущее неприятие и забвение вплоть до смерти в 1936 году, в послевоенный и постколониальный периоды былое обаяние его вещей ощутилось с новой силой, сделав Редьярда Киплинга одним из самых резонансных английских писателей и в настоящее время.

Именно к таким вневременным творениям принадлежит самое знаменитое, культовое стихотворение Киплинга, «Если…» (IF—) (1910), «визитная карточка» всего его творчества. Впервые напечатанное как эпилог к рассказу «Брат Тупоносый Башмак» в сборнике «Награды и феи», оно к середине XX века стало восприниматься как самостоятельный поэтический шедевр и сегодня занимает исключительное место в национальном каноне: его изучают в школах, оно возглавило в 1995 году масштабный телеопрос Би-би-си, посвященный 100-летию написания, им открывалась изданная тогда же антология «Любимые стихотворения нации».

На русском языке ему, видимо, тоже нет равных по числу переводов, выполненных как классиками жанра М.Л. Лозинским и С.Я. Маршаком и известными поэтами Вл. Корниловым, Ф. Искандером и И. Губерманом, так и десятками малоизвестных участников конкурсов на лучший перевод “IF—”, проводимых с советских времен и по наши дни.

Менее известно второе предлагаемое стихотворение, «Слуга на троне» (A Servant When He Reigneth) (1903) – хлесткая, политически ангажированная сатира на актуальную тогда тему неготовности новой волны профсоюзных лидеров, по мнению Киплинга, «подрывной силы на пути прогресса и процветания», разрешать социальные конфликты, в тот конкретный период – между рабочими и чернорабочими-иммигрантами из Китая и Японии. Реагируя на злобу дня, Киплинг спешил с публикацией, поначалу включив «Слугу…» в усеченном виде, без двух последних строф, в сборник «Пять наций» (1903) и впоследствии, уже полностью, – в три других сборника; однако частью общелитературного «пантеона» Киплинга эта вещь так и не стала.

Свести в одной подборке эти два стихотворения побудило их восприятие в качестве двух сторон одной медали: в обоих слагается из отдельных черт лидерский характер, только в «Если…» речь идет о полноценном лидере, каким его хочет видеть умудренный жизнью отец/автор, а в «Слуге…» – об ущербном правителе «на троне», рабе собственных страхов и комплексов. Усиливает их контрастное сродство актуальность обоих в наше время острого дефицита ответственных, зрелых лидеров и эрозии общественных связей в руках растленных «слуг» народовластия. 

Закономерно, однако, что переводчика они мотивируют каждое по-своему. «Если…» – манифест английского стоицизма, поэтично изложенный в беспредельно емкой – отсюда и множество переводов, – внятной, элегантно строгой форме. Понятна и тяга профессионалов попробовать свои силы в переводе столь массово популярного стихотворения, к тому же, на первый взгляд, обнадеживающе простого и понятного, замкнутого на «здесь и сейчас», на самом же деле – всечеловеческого и вневременного.

Броско контрастирует с «Если…» противоположное ему по тону и стилю стихотворение «Слуга на троне» – утрированная оптика явления известного множеству стран и эпох: ад, который творит на верху властной иерархии вчерашний слуга с холопским складом характера и без всякого нравственного стержня, не говоря уж о навыках управления. Великолепно у Киплинга тонкое совмещение саркастической картины вырождения власти и упадка нравов со зловещей фигурой их носителя. Вообще, этот текст – как скрытый нерв Киплинга: чуткий, горький, пророческий. Особое очарование – в том, как автор преломляет библейскую отсылку во вполне земную конкретику: лакей по сути, пусть и дорвавшийся до высшей власти, всегда раб, только в таком изводе он еще и раб собственных страхов, подозрений и наваждений.

Тонкий психологизм – одно из тех стихотворных достоинств, которыми «Если…» и «Слуга…» десятилетиями влекут к себе сонмы переводчиков различного уровня мастерства, темперамента, такта и мироощущения. Этим «переводческим потенциалом» самих стихотворений объясняется вариативность «степени свободы», с которой делались их переводы. В ряде случаев то были «переложения», вольно следовавшие оригиналу, произвольно отходившие от его стилистики, логики, образности, нередко даже сюжета в угоду темпераменту, вкусам и предпочтениям исполнителя. Они перекраивали то, что должно бы оставаться нетронутым при переводе, а именно: «облик» стиха, его внутренний мир, ход мысли и характерные стилистические приемы. Есть мастерски выполненные переводы, привнесшие в эти два текста чуждые им пафос и патетику, риторику и романтику.

В частности, «Если…» является тихим, сугубо личным, доверительным наставлением отца сыну о том, какие надлежит воспитать в себе джентльменские добродетели. Это негромкое личное звучание с плавной внутренней энергетикой и ритмической дисциплиной стремится передать предлагаемый перевод. Аналогично и «Слуга на троне» противится самовольным вкраплениям, особенно фельетонным, шаржевым, из-за которых трудно, не переходя «красной линии» между сдержанной сатирой и обличительным пафосом, передать сарказм и скупую притчевую интонацию оригинала. Ведь их баланс создает необходимый эффект авторского отчуждения: Киплинг не клеймит – он констатирует.

Обобщая сказанное, именно стремление сбалансированно перевести вневременной оригинал без нарушения его определяющих черт и особенностей составило основной посыл в процессе выполнения предлагаемых переводов. Процесс этот оказался сложным и длительным, прежде всего из-за присущей обоим стихотворениям высокой поэтичности с комфортной плавностью стиха при непростых сюжетных изломах и сквозном поступательном движении через нарастание и паузы к кульминации и разрешению.

В частности, в «Если…» основное усилие направлялось на удержание смысла и архитектуры стихотворения, преодолевая сложности синтаксиса, внутренней ритмики, нюансировки стержневой интонации. Явным вызовом в этом отношении оказался перевод условных зачинов, вводящих исподволь интонацию неуверенности в достижении искомых черт характера. По звучанию и написанию двусложное русское «Если» мягче стаккатного односложного английского “If”, оно нарушает ритмический баланс строки и поэтому требует тонкой настройки при переводе.

«Слуга…» труден для перевода прежде всего семантически из-за разной трактовки в двух языках ключевых понятий «раб…» и «слуга…». В русском эпиграфе, задающем стержневую лексику переводу, фигурирует «раб», зато в английском оригинале Киплинг предпочитает “servant”, то есть «слуга», создавая напряжение, которое разрешается в финальной строке. Объясняются эти разночтения тем, что Киплинг цитирует Библию по наиболее влиятельной в его время «Версии короля Якова» (King James Bible), тогда как в русском варианте приводится синодальный перевод, выполненный в иной культурной традиции.

Для целей конкретного перевода выбор между «рабом» и «слугой» призван акцентировать либо рабство как явление, либо рабский менталитет как опасную угрозу обществу, особенно когда его носитель получает высокий пост и свободу действий. Имеет также смысл учесть, что «раб» звучит замкнуто и безысходно, внося законченность, определенность там, где у Киплинга до последней строчки идет тонкая игра между положением и психологией.

Дополнительно к этой основной семантической задаче предстоит выбрать подходящий по контексту вариант перевода “odious woman” («мерзкая женщина») в английском тексте и «позорная женщина» (блудница) в русском. Наконец, «глупца» вгоняет в сон обилие «мяса» в английском и «хлеба» в русском эпиграфе. Данный перевод стал попыткой передать эту игру смыслов без нарушения многослойности и сдержанно саркастической тональности оригинала.

ЕСЛИ…

Если упрям твой ум среди безумья
Толпы, что в этом лишь тебя винит;
В себя ты веришь, а толпа в раздумьях –
Ты их учтешь, чтоб не было обид.
Если способен ждать, конца не видя,
Ложь о себе сносить без встречной лжи,
Не ненавидеть тех, кем ненавидим,
И с умным видом не учить всех жить.

Если мечте не чужд, но не вассал ей
И ценишь мысль, но не как самоцель;
Если, познав триумфы и провалы,
Трактуешь равно этих пустомель.
Если бесстрастно свою правду слышишь
Извернутой в ловушку для глупцов;
А если шваль твои творенья спишет,
Их воссоздашь с потертых образцов.

Если в азарте груду нажитого
Поставишь на один монеты взлет
И проиграешь, но начнешь все снова,
Впредь слова не сказав про свой просчет.
Если сумеешь сердце, нервы, жилы
Напрячь сполна – и выстоять, спастись
В суровый час, когда иссякли силы
И только воля требует: «Держись!»

Если в речах с людьми правдив без лести,
Пред королем ты – лик и голос их;
Если никто не в силах в душу влезть, и
Всяк чтим тобой, но лишь от сих до сих.
Если сжимаешь каждую минуту
В тугой, на шестьдесят секунд забег,
Мир этот – твой, с его добром и смутой.
Но что важней, мой сын, ты – Человек!

СЛУГА НА ТРОНЕ

От трех трясется земля, четырех она не может носить:
раба, когда он делается царем,
глупого, когда он досыта ест хлеб,
позорную женщину, когда она выходит замуж,
и служанку, когда она занимает место госпожи своей.
                         Книга притчей Соломоновых, гл. 30, стихи 21–23

Три землю трясут невзгоды,
Четыре ей свыше сил.
Агур их богоугодный
Собрал и в Притчи включил.
Четыре тяжких урона,
Какими род наш заклят,
И первым слугу на троне
Поставил Агур в свой ряд.

Коль в доме хозяйкой стала
Прислуга, минуй тот дом;
Наевшийся до отвала
Глупец забудется сном;
С ребенком, в семейном лоне
Блудница изменится;
И лишь от слуги на троне
Смятениям нет конца!

Ногами рысит к раздраям,
Руками в труде ленив,
Ушами глух к мыслям здравым,
Устами шумно бранчлив.
Во власти лишь силу ценит
Опорой под вздорный нрав
И тем из суждений внемлет,
Что вторят ему: «Ты прав!»

Как прежде при господине,
Пока на трон не взошел,
Весь срам он вешал на имя
Того, кто держал престол,
Так вновь, без нужды устроив
Ад сущий, страну губя,
Привычно слуга на троне
Винит всех, кроме себя.

Его посулы порочны,
Его доверье – обман,
Его устои непрочны…
Слуг сродных боится он.
Стелясь перед ближней дворней,
Готов присягу попрать –
О да, ведь слуга на троне
Не столько слуга, сколь раб!

                                Перевод с английского Анатолия Розенцвейга