Далекие груши

ПРОСНУТЬСЯ И УЙТИ

В юности было очень трудно просыпаться. Сны интересовали меня больше, чем реальность. Во сне я часто дрался, летал, умирал, играл словами. Я просыпался недовольным, смотрел на родителей, как легко они встают, собираются и без сопротивлений идут жить. Мама собиралась энергично и шустро, успевала приготовить аткян чай и завтрак. Папа делал все не спеша. Прошли годы, когда мы вставали вместе, видели друг друга каждое утро. Для меня учиться, работать было невыносимо. Я хотел одного. Желать, чтобы желать. Познать предел отрицания и желания. Я нашел это в танце.

До сорока радость физиологична. Она легко дается, как рассрочка в «Каспии». После сорока радость – это результат того, что ты есть. Результат твоей жизни, мышления, встреч и потерь. Она не дается даром, как перспектива. Скорее наоборот, просыпаешься и начинаешь ее нащупывать, познавать, как себя, как искусство. Приглядываешься ко всему, чтобы увидеть и вновь обрести силу. Наступить на траву – удивиться траве. Смотреть на тонкую трещину – радоваться живой, случайной линии.

Сейчас я просыпаюсь легко. Проснулся, умылся, оделся и вышел. В день такой же, как вчерашний. В темный ноябрьский день. Дует не холодный ветер надежд. Летит бесцветная, мертвая листва. Сажусь в «Старбаксе», слушаю предновогоднее пение Луи Армстронга, жду тренера, попиваю горячий чай. Наше тело – это просто батарейка. Подвигался, скопил энергию, на день хватит. Светить себе самому и, может, еще другим людям.

ДАЛЕКИЕ ГРУШИ

В далекие годы мы собирали с дерева груши и хранили их в подвале сарая, в прохладном темном месте, куда было страшновато спускаться. В этом была непонятая в то время разумность, благодарность земле и дереву, дождю и солнцу. Я залезал наверх, мне нравилось ощущать крепкость ветвей, гибкость и маневренность тела, видеть листву и синеву. Дотянуться до некоторых груш было непросто. Самые яркие и сочные всегда висели высоко. Я всегда шел на риск. Растягиваться, наступать на тонкие опоры, стремиться к недосягаемым. Как много было тренировки в этом простом действии. Борьба с гравитацией и пустотой воздуха. Потом в течение долгого времени, мы спускались в подвал набрать их и есть целую неделю. Ожидание – это главная часть аппетита. Желание – это корень удовольствия. Это были удлиненные, похожие на лебедей, с тонкой вытянутой шеей, сочные, хрустящие груши. У моего друга были другие. Толстые, округлые. Мне нравился вкус его груш, ему нравились мои. Мы менялись на перемене и продолжали тонуть в забвении своего детства. Позже груши становились сухими и пустыми, как все пожилые люди, какими будем и мы. Никто не хотел вкушать эту обиженную временем плоть, пролежавшую в темноте слишком много дней.

Сарай сгорел. Дом продан. Неизвестно, что сейчас стоит на его месте. Цветут ли те деревья? Летают ли по-прежнему над ними самолеты, создавая оглушительный гул грядущего? Тот, кто их посадил, давно умер, и редко его вспоминают. Я просыпаюсь слишком рано в воскресенье. Меня будит желание памяти воскрешать в голове вкус и хруст воображаемой груши. Подобно Гогену, я всегда ценил цвета и формы сладострастных фруктов. Я все еще практикую благодарность хранению. Дерево накапливало сок жизни, мы хранили накопления дерева. Все еще практикую танец лазания по ветвям, по понедельникам, пятницам, по кривым линиям снов и пробуждений. Утром проснуться, окунуться в посторонний шум птиц и голосов. Теперь я храню и запасаю собственный голод, вымышленную тишину, чтобы понимать вкус предстоящей еды. Чтобы чего-то ждать. Я все еще люблю бороться с пространством, со страхом падения. Я все еще люблю впиваться зубами в твердую форму времени. И так же кричать от восторга в открытое небо, в котором летит самолет. Мне нравится этот процесс переплетения ветвей, воспоминаний, ловкости рук, необходимой игры, совместного действия. Я вижу, как родные стоят внизу и показывают на дальнейший путь, на возможность возврата. Земля подождет. Самолет летит оглушительно. Я сплю и просыпаюсь, просыпаюсь и сплю. И сквозь сон, сквозь забвение и память тянусь к отдаленной сияющей груше, чтобы сохранить ее вкус и красоту.

КОФЕ И НЕБЫТИЕ

Размешиваю сахар в черном американо, словно завожу часы, перестраиваю время. Чашечка утреннего джаза. Ничего не изменится, круговорот необратим. Город 1 января, словно берег в момент отлива, обнажил всю пустоту суеты, бессмысленность желаний, затишье надежд.

Я пью этот кофе, черный, как сладкая бессонная ночь. Будоражит, доводит тело до неожиданного восторга, но наутро возьмет свое обратно. Вспоминаю те ночи, когда приходилось не спать, возвращаться под утро, танцевать, одержимо читать, бесконечно смотреть в окно. Каждый глоток – попытка ускользнуть от обыденности дней, от прямолинейной реальности. Хочется вращения, танца отражений и приглушенного запаха огня.

На столе цветок – красота без усилия. В окне зима, пауза листвы, набросок карандашом перед импровизацией цвета. Цветы на фоне зимы – это поэзия и небытие. Вспышка формы, страсти, воображение природы и пространства, момент рождения и эхо зрячего сердца.

Черный круг кофе, как старая пластинка, возвращает в ощущение прошлого, в музыку невидимых лиц.

ТАЙСКИЙ МАССАЖ И МЫСЛЬ О СМЕРТИ

Через пару недель сорок два. Как быстро прибавляются цифры, прилетают, как штрафы за нарушение ПДД. Неожиданно, неизбежно и бессмысленно.

Прихожу на тайский массаж.  Лучшее переключение для тех, кто живет телом. Веселая массажистка начинает проминать локтями, коленями, пальцами. Ум постепенно погружается в расслабленную темноту. Это и есть смерть? Расширяющееся спокойствие через боль, выдох и солнечный смех. Тело становится большим, чужим, почти недосягаемым, как теплый ветер или запах моря. Все отделяется от личности, пальцы тянутся, пробуждаются как почки, лопаются, хрустят, мышцы принимают игру земли и листвы. Есть разные способы приблизиться к опустошению. Наркоз, алкоголь, сон, головокружение, танец, медленный дым, абсолютная темнота. Мгновение течет внутри тела. Я наблюдаю за ощущениями. Полная пассивность, воспоминания и картинки сменяют друг друга. Детство, школьные друзья, смерть родных, дни юности, поездка на море, разговоры с папой, работа в школе, дни тренировок. Почему каждый сеанс массажа меня посещает мысль о смерти? Смерть – это принятие чужой воли, доверие неизвестному воздействию на тело, следовательно на ум, на чувства, на отсутствие? Расслабление растет, как опьянение, ширится и медленно проступает, как весенний свет, потепление, пробуждение. Выходишь в осязаемый простор.

КЛАДБИЩЕ, МИЛОНГА И ПРЕДЧУВСТВИЕ ВЕСНЫ

Шесть лет назад, 11 февраля, умерла бабушка. Сегодня пятница. Мы поехали на кладбище. Папа надел старую красную куртку, которую мой брат купил в первые годы учебы в Финляндии, когда ему было около двадцати. Снег покрыт тонкой пленкой льда и от этого лопается под ногой, как стекло, как ампула. На этом кладбище лежит Мурат Насыров. Он прожил всего тридцать семь. Все это мешается в голове – воспоминания и забвение, укол печали, песня Калдым Ялгуз, истории о нем, красивый и добрый голос его родной сестры, которая звонила в детстве и разговаривала со мной, чтобы мне не было страшно, когда родители оставляли нас дома одних. Что-то внутри хочет плакать, но накопленный за сорок два года слой сдержанности, принятия, усталости и отрешенности приглушает чувства, охлаждает, как стеклянный снег. Повсюду камни имен, магические даты лиц. Стою над могилами бабушки и дедушки, пытаюсь вспомнить их голоса, лица, их добрые напутствия, поступки, жизнь ради других.

Все продолжается. Сегодня пятница, милонга. Каждую ночь телом чувствую приближение весны. Ты молод, пока охватывает предчувствие весны. Переполненный воспоминаниями, тишиной кладбища, разговорами о прошлом и предчувствием весны, я танцую, танцую, танцую, чтобы вернуться в забвение, стать забвением, исчезать всецело.