Чтоб речь любимую сберечь

Нынешнее время, вопреки любой силе сопротивления, захватывает каждого и не отпускает от себя. А творческой личности, живущей в онтологически масштабном пространстве, в формате бесконечного вопрошания к Богу и вселенной, приспособиться к новой реальности особенно трудно. Приходится «наступать на горло собственной песне», стараясь при этом не изменить самому себе и не петь в угоду многим.

Новая книга Данила Файзова «Поиграй да отдай»^[1] – живой отклик на происходящее. Оригинальный, ни на кого не похожий, деликатно избегающий прямых вопросов и лобовых решений. Несмотря на убежденность Василия Чепелева, автора аннотации к книге, в том, что автор «сломал свой привычный стиль, ритмику и инерционность стиха» и борется с гладкописью, кажется, что ранее присущая Файзову поэтическая интонация в целом осталась неизменной. В ней – все та же свобода и отвлеченность от повседневного, та же непринужденность бытования вне традиционной грамматики и логики.

И все же кое-что стало принципиально иным. Сквозь философскую отвлеченность, интертекстуальность и аллегоричность файзовских текстов все явственнее пробивается голос времени. В нем ощущается растерянность и ярость одновременно, а источник подобных противоречивых чувств – в непреодолимом желании удержать крушение мира, силой внутреннего сопротивления сохранить ускользающую из-под ног духовную опору. Поэтому новые стихи звучат остро и злободневно, образуя двухголосный контрапункт: мотив утраты перебивается настроением решительности, готовности преодолеть ежедневный хаос тщательно простроенным личностным космосом.

Вся книга – неявный диалог с невидимым читателем, которому по умолчанию должны быть присущи такие черты, как проницательность, интеллектуальность, восприимчивость к иносказательности. А впрочем, только ли с читателем? Само название – «Поиграй да отдай» – весьма амбивалентно. С одной стороны, оно выстраивает постмодернистское пространство игры с изначально заданными параметрами поиска/нахождения.

«Черт, черт, поиграй, да опять отдай» – это поговорка, которую произносят, когда что-то потеряно. В этом случае перевязывают черту бороду: завивают ножку стола платком. Но смысл известной цитаты выводится на качественно новый уровень осмысления благодаря пропущенным в ней словесным звеньям. В частности, на месте пропуска должен стоять адресат. Его нет, а значит, поле поискового запроса существенно расширяется, и варианты возможного общения по вертикали варьируются. Что стоит за осознанной текстовой купюрой? Вероятно, какая-то абстрактная неблагая сила. Она может быть тождественна времени или чему-то вневременному. Но не исключено, что это просто безадресный эмоциональный выплеск, репрезентация душевного состояния автора, пребывающего в состоянии растерянности.

В начале текста Файзов как будто жалуется на потерю. Эта жалоба обращена ко всем, но ни к кому конкретно, становясь просто констатацией факта:

я потерял невидимую флэшку
где были голоса моих знакомых
Дениса Троепольского к примеру
Елены Шварц Андреевны к тому же
Некрасова и Пригова
 
отца
 
других

Так завязывается внутренний сюжет книги. И тем он напряженнее, что потеря нематериальна и чревата уничтожением привычного поэту уклада жизни. Каждый поэтический текст рождает ощущение пустоты как неизбежного следствия катаклизма. Продолжая оставаться мастером непрямого высказывания, Файзов избегает номинативности и буквализма, создавая ассоциативно-смысловое поле неблагополучия, в котором без труда угадываются реалии современности. Когда голос вечных истин утопает в грохоте орудий, происходит кардинальное смещение ценностных ориентиров, меняется оптика зрения, и рождаются новые архетипы. Под таким «прицелом» тир, например, перестает быть безобидным аттракционом в парке отдыха и становится метафорой театра военных действий:

стрельба не значит в общем ничего
так
просто мушка засиделась на стволе
в безумном парке развлечений
 
в мире

Ключевое содержание книги – авторская негативная рефлексия, связанная с необходимостью пребывать в дегуманизированном пространстве, где царят «картонные» идолы, а подлинное уступает место фальшивке. В таком мире не остается места для человека – зато хорошо живется инсекту – приспособленцу. Именно на него нередко направлена авторская ирония, местами переходящая в сарказм:

муха стал замечательным бардом
много песен про груши и лето
про палатки побитые градом
но под водкою все фиолетово

Чуждый поэту мир безжалостно вспарывает герметическую замкнутость художественного текста, говоря с читателем языком официальной документации, сухой статистики и кратких «сводок с полей». Отсюда и названия: «из интервью А. М.», «Допрос», «ст. 37 ч. 5 Конституции РФ». Происходящее вокруг безумие, ад, в котором царят «фантастические твари», подчеркиваются выразительными эпиграфами из текстов других авторов. Чего только стоит «вечная весна в одиночной камере» Егора Летова.

Но из констатации неутешительных фактов и стремления сохранить личностную целостность рождается биполярное языковое напряжение. Поэтическое высказывание Файзова как будто специально приспособлено к существованию в условиях жесткой цензуры и ограниченности свободы мысли. Здесь напрочь отсутствуют буквализм и конкретика – зато полно шифровок, секретных кодов и культурных аллюзий. Эти стихи – заключенное в бутылку послание для того, кто способен считать истинное содержание написанного.

Подобная черта, которую поначалу можно было бы назвать авторской осторожностью, на самом деле становится отправным пунктом в создании ничем не ограниченного царства свободы: чувства, мысли, высказывания. Язык книги не просто иносказателен и метафоричен – он абсолютно независим от оков традиционной грамматики и семантики. Здесь слово не тождественно смыслу – это мельчайшая единица потока авторской речемысли, способной порождать различные ощущения, состояния, импульсы, ассоциации. Поточность и неделимость, синкретичность художественного мировосприятия – визитная карточка поэтики Файзова. А вот декларативность и диалогичность (прежде всего внутренняя) как будто восприняты у Айзенберга, поэзия которого – развернутый и недискретный речевой дискурс, насколько отвлеченный, настолько же и обращенный к читателю.

То же и у Файзова. Поэт способен оборвать себя на полуслове и внезапно, без определенной подготовки, продолжить реплику, направив ее уже в иное русло. При этом ему как будто безразлично, какое впечатление это произведет на читателя:

…но тогда заходили за каменный дом
и огонь им давался огромным трудом
так колесико стыло скрипела искра
из казенного рта вырывалась икра
человеческой речи

Естественность и спонтанность речевого поведения, призванного сохранить первичные ощущения и реакции неискаженными, для автора этих строк намного важнее логической упорядоченности мысли. Потому что поэзия и собственно творчество не противоположны жизни – скорее, они ей тождественны, но в несколько иной плоскости. Книга поражает виртуозностью и пластичностью использования всех речевых регистров. Как будто невидимым тумблером, язык высокой поэзии внезапно переключается на будничную прозаическую речь. У Файзова этот механизм всегда работает безотказно, изящно и в высшей степени уместно:

вне всяких му́зык попустило
невероятное письмо
так можно было! можно было!
 
сказать слово свобода и не испугаться от его произнесения
 
оно на языке само

Действительно, автор ничего не боится, оставаясь свободным в той сфере, которая недоступна ни цензуре, ни прочим внешним воздействиям. Его стихи – живые организмы, внутри которых всегда преобладает эстетика созидательности, способная преобразовать мир по законам красоты. Богатый интертекст и характерное для постмодерна игровое поле стиха становятся в книге важными ингредиентами изысканного поэтического блюда, ключевым механизмом проникновения в авторский замысел. Например, если «скрестить» текст и ритм известной русской песни про сурка с персонажами сказки Юрия Олеши о трех толстяках, можно получить совершенно самостоятельное произведение о женской любви и верности. И немаловажно здесь очевидное фонетическое созвучие слов «сурок» и «суок»:

и мой суок со мной везде
в любой стране со мною
поет мне счастье и беду
и мой суок со мной

А бессмысленный на первый взгляд текст в духе Луи Арагона (по которым по которым по которым по которым по которым…) не случайно имеет подзаголовок «песенка с автокомментарием». Это мощное концептуальное послание, разрушающее устойчивое поле «жизнеутверждающего советского мифа и пропагандистского клише» о всеобщем счастье и благополучии. Временное и мнимое разрушается о подлинное и вечное так же, как искусственно созданный, химический человечек Гомункул разбивается в романе Гёте о раковину Галатеи.

Книга Файзова хороша тем, что она ничего не утверждает, ничему конкретно не учит и не навязывает никаких истин. Это просто самопрезентация автора, противопоставляющего бессмертные смыслы абсурдным предписаниям и уставам.

лежит мой парус одинокий в тумане моря голубом и джим наощупь черноокий напоминает об одном пока не выстроят хоромы не призовут метать картечь я тут и хром и обесточен чтоб речь любимую сберечь

^[1] Файзов Д. Поиграй да отдай. М.: Стеклограф, 2024.